Зейдлиц медленно перелистывал страницы. Вебер стоял молча. Полковник знал, что капитан не станет приносить ерунду. Вебер был из тех, кто предпочитает молчать, пока не соберёт достаточно фактов.

— Откуда сведения о польской стороне?

— От одного из наших людей на таможне в районе Бреслау. И от источника в железнодорожном управлении. Вагоны с «хозяйственным имуществом» и «металлоломом» проходили без обычной тщательной проверки. Часть грузов потом появлялась в частных складах недалеко от границы. Дальше — тишина. Но в двух случаях наши контакты в Польше отметили появление партий немецкого оружия у людей, которые не имеют отношения ни к польской армии, ни к известным контрабандистам.

Зейдлиц закрыл папку.

— Оставьте это у меня. И никому больше пока не рассказывайте. Работайте дальше только по этой линии. Без шума.

Вебер кивнул и вышел.

Когда дверь закрылась, Зейдлиц остался один. Он откинулся на спинку стула и несколько минут просто смотрел в окно. За стеклом было ясное июньское утро. На набережной шли люди. Берлин жил своей новой, относительно спокойной жизнью.

Он открыл папку снова и начал читать внимательнее.

Оружие списывалось как излишки после реорганизации частей. После января, когда власть перешла к военным, а потом к Аденауэру, армия действительно сокращала некоторые подразделения и переводила технику на консервацию. Это давало удобное прикрытие. Объёмы были рассчитаны так, чтобы не вызвать немедленной тревоги в Берлине. Несколько сотен стволов в месяц — для большой армии ничто. Но для тех, кто принимает груз на другой стороне, это уже серьёзная партия.

Зейдлиц достал чистый лист и начал делать пометки.

Для чего немецкое оружие нужно в Польше?

Первый вариант — обычная контрабанда. Тёмные личности, посредники, перепродажа. Но тогда зачем именно немецкое? Польская армия сама имеет склады. Коррумпированных офицеров можно найти везде. Купить оружие у поляков проще, дешевле и безопаснее. Немецкое оружие с армейскими номерами — это лишний риск. Его труднее спрятать, его легче опознать.

Второй вариант — провокация. Немецкое оружие в польских руках. Если его обнаружат в нужном месте и в нужный момент, можно разыграть историю о подготовке нападения, о тайных складах, о немецкой агентуре. Но на кого и зачем? Нацистов уже нет. Аденауэр говорит о мире. Бек не высказывал никаких планов в отношении Польши. Никто в Берлине не поднимает старых территориальных вопросов. Кому нужна провокация в такой обстановке?

Зейдлиц отложил карандаш.

Если за этим стоит не просто жадность и не случайные посредники, то кто способен организовать дело так, чтобы проверки долго ничего не замечали? Нужны связи в интендантстве, влияние на ротацию офицеров, возможность закрывать глаза на «мелочи» в складских журналах. Нужна информация о том, какие склады сейчас менее контролируемы, какие маршруты свободнее. И нужна уверенность, что верха не станут слишком быстро интересоваться.

Ланге.

Имя возникло само. Зейдлиц не любил такие мгновенные выводы. Они часто оказываются ложными. Но игнорировать совпадения он тоже не мог.

После января Ланге резко активизировался. Он сблизился не только с Беком. Зейдлиц знал — и это было подтверждено несколькими независимыми наблюдениями, — что Ланге встречался с офицерами из окружных управлений, с людьми из снабжения, с теми, кто контролировал склады на востоке. Всё выглядело как обычная служебная активность. Человек укреплял позиции в новой реальности. Но теперь, глядя на эти накладные, Зейдлиц видел возможный другой смысл.

Ланге мог начать этим заниматься ещё даже при жизни Геринга. Но зачем?

Зейдлиц встал и прошёл вдоль стены с картой. Польша. Германия. Граница. Никаких очевидных военных приготовлений. Армия Бека была занята внутренним порядком и сокращениями. Аденауэр говорил о торговле и о восстановлении доверия. Лондон и Париж следили за Берлином настороженно, но без прежней истерики.

Если Ланге действительно стоит за поставками, то цель может быть не в немедленной войне. Цель может быть в создании управляемого кризиса. В появлении «доказательств» немецкой активности на польской территории. В возможности потом указать пальцем на кого угодно — на остатки старых кругов, на «неучтённых» офицеров, на внешних врагов. Или наоборот — использовать это оружие, чтобы скомпрометировать тех, кто мешает его собственным планам.

Ланге умел играть вдолгую. Он устранил Геринга так, что официально это выглядело как естественная смерть. Он сохранил пост при Беке. Он спокойно пережил приход Аденауэра. Человек, который способен на такое, способен и на более тонкие комбинации.

В Абвере уже шептались. Не громко, не на совещаниях, а в коридорах, в курилках, после двух рюмок. Что за смертью Геринга стоит именно Ланге. Что он слишком быстро оказался рядом с новой властью. Что у него слишком много связей, которые невозможно объяснить одной только службой. Зейдлиц слышал эти разговоры. Он сам когда-то думал о том же. Теперь круг расширялся.

Обычные люди в Берлине ничего этого не знали. Они радовались, что закончились митинги, что исчезли кричащие лозунги, что можно просто жить. Они не понимали, насколько опасны люди вроде Ланге — те, кто остаются в тени, когда меняются вывески на зданиях.

Зейдлиц вернулся к столу. Он открыл сейф, достал тонкую тетрадь, в которой вёл личные пометки, недоступные никому. Записал даты списаний, номера складов, имена подписантов. Рядом — вопрос: «Кто закрывал глаза?»

До обеда он вызвал ещё двух человек. Одного — из отдела, который следил за железнодорожными перевозками. Второго — из группы, работавшей с пограничными источниками. Оба получили короткие, точные задания. Никаких общих формулировок. Только конкретные маршруты, конкретные даты, конкретные фамилии. Всё — с максимальной осторожностью.

После того как они ушли, Зейдлиц сел и ещё раз просмотрел папку Вебера. Цифры не врали. Оружие уходило. Не огромными партиями, но регулярно. И уходило туда, где его быть не должно.

В столовой он почти ничего не ел. Сидел в углу, смотрел на офицеров, которые спокойно обсуждали отпуска и новые назначения. Кто-то смеялся. Кто-то читал газету с речью Аденауэра. Зейдлиц чувствовал себя человеком, который видит огромную трещину в стене, в то время как остальные считают, что дом уже отремонтирован.

После обеда он вернулся в кабинет и начал готовить внутреннюю сводку — без имён, без выводов, только факты. Списания. Маршруты. Косвенные подтверждения появления оружия на польской стороне. Если Канарис захочет углубиться, у него будет материал.

К трём часам пришло короткое сообщение от одного из пограничных источников. Ещё одна партия «хозяйственного имущества» пересекла линию в районе, где проверки обычно были особенно формальными. Зейдлиц отметил это и добавил к сводке.

Мысль о том, чтобы рассказать Канарису всё — включая подозрения — возвращалась несколько раз.

Адмирал не доверял Ланге. Это Зейдлиц знал точно ещё с апреля, когда Канарис прямо сказал докладывать мимо генерала. Но одно дело — передавать факты о британских контактах. Другое — говорить вслух, что второй человек в Абвере, возможно, организует нелегальный вывоз оружия в Польшу. Это уже обвинение. И обвинение без прямых доказательств.

Зейдлиц считал себя профессионалом. Профессионал не бросает тень на человека без твёрдых доказательств. Подозревать можно всех. Говорить — только когда есть документы, которые невозможно игнорировать. Пока документов не было. Были только совпадения.

Кроме того, Ланге всё ещё занимал своё место. У него были связи. У него была информация. Если начать говорить слишком рано, можно только спугнуть. Или оказаться в положении человека, который пытается свести личные счёты.

Зейдлиц решил: пока ничего конкретно про Ланге говорить не стоит. Подозрения оставить при себе.

К пяти часам он закончил черновик сводки. Перечитал. Убрал всё, что могло звучать как оценка. Оставил сухой перечень. Затем вызвал шифровальщика и передал пакет с пометкой «лично адмиралу». Без комментариев.