Открываю Facebook, хотя обещала себе не делать этого до вечера. Пост местного новостного канала с фрагментом моего интервью набрал уже несколько тысяч комментариев. Пробегаю глазами.
"Держись, Катя! Ты такая сильная!"
"Боже, как страшно. Молюсь за вас с детьми."
"Герой нашего времени — мать, которая борется за своих детей!"
"Моя подруга прошла через похожее. Это ужасно. Но ты справишься!"
Я должна чувствовать благодарность от этой поддержки. Должна чувствовать себя не такой одинокой. Но потом взгляд цепляется за другие комментарии.
"А может, она сама все подстроила? Слишком уж гладко говорит."
"Типичная истеричка, которая мстит мужу за измену."
"Я знаю эту семью. Катя всегда была неуравновешенной."
"Если бы он действительно хотел их убить, они бы не выжили. Бред какой-то."
Последний комментарий ранит особенно глубоко. Если бы он действительно хотел их убить. Как будто люди знают, чего хотел Миша лучше, чем я. Как будто горящий дом, запертая дверь, следы бензина и страховка — недостаточные доказательства.
Телефон снова вибрирует — входящий звонок от Евгении Хмелевской.
— Ты видела? — её голос звучит напряженно.
— Моё интервью? Да, только что.
— Нет. Анну Петровну. Она тоже дала интервью. Другому каналу. Они транслировали его сегодня утром.
Внутри всё холодеет. Анна Петровна? Интервью? Чего еще она хочет? Не достаточно ли она уже сделала, пытаясь отнять у меня детей?
— Включи первый канал, — говорит Евгения. — Они повторяют его каждый час в новостном блоке.
Дрожащими пальцами нажимаю кнопку на пульте, переключая каналы. И вот она — элегантная, собранная, с идеальной укладкой и в костюме, который стоит, наверное, как моя месячная зарплата. Анна Петровна выглядит безупречно, как всегда. Даже не скажешь, что её сын сидит в тюрьме по обвинению в покушении на убийство.
"Мой сын невиновен," — её голос звучит твёрдо, убедительно. — "Все эти обвинения — часть кампании по очернению его имени. Екатерина никогда не могла смириться с тем, что у Михаила была другая жизнь до нее. Она ревнива, неуравновешенна, склонна к фантазиям."
Журналист — молодой мужчина с голодным взглядом охотника за сенсациями — подаётся вперёд:
"Вы считаете, что Екатерина сама устроила пожар в доме?"
Анна Петровна делает паузу, словно тщательно взвешивает слова:
"Я не могу утверждать это наверняка. Но моему сыну незачем было поджигать дом. У него успешный бизнес, он обеспечен. А вот Екатерина... У нее серьезные проблемы с психикой. Она уже лежала в психиатрическом отделении. Кто знает, на что способен человек в таком состоянии?"
Я задыхаюсь от возмущения. Психиатрическое отделение? Она говорит о тех девяти днях, когда я попала в больницу с паническим приступом после того, как у меня отобрали детей? Когда я думала, что потеряла всё из-за их интриг?
"А что насчёт доказательств против Михаила? Страховка, оформленная за несколько дней до пожара..."
"Это стандартная практика," — Анна Петровна небрежно машет рукой. — "Михаил — ответственный человек. Он регулярно обновлял страховку. В этом нет ничего подозрительного."
Ложь. Наглая, бесстыжая ложь. Миша никогда раньше не страховал дом. Мы даже спорили об этом когда-то — я считала, что нужна страховка, он говорил, что это пустая трата денег.
"А дети?" — спрашивает журналист. — "Сейчас они с матерью. Вы пытались получить опеку над ними."
Лицо Анны Петровны мгновенно меняется, становится скорбным. Идеально отрепетированная гримаса боли.
"Я беспокоюсь за своих внуков. Они травмированы. Им нужна стабильность, забота. Екатерина... она мать, я не отрицаю. Но она не в состоянии обеспечить им безопасность. Психически неуравновешенный человек не должен воспитывать детей."
— Сука, — шепчу я, не в силах сдержаться. — Грязная, лживая сука.
— Катя, — голос Евгении в трубке звучит тревожно. — Успокойся. Именно этого она и добивается — вывести тебя из себя.
— Ты не понимаешь, — мой голос срывается. — Она обвиняет меня в поджоге. Намекает, что я психически больна. Что я опасна для собственных детей! После всего, что сделал её сын!
— Понимаю, — теперь в голосе Евгении звучит сталь. — И мы не оставим это так. Мы подадим иск о клевете.
— Иск? — горько усмехаюсь я. — На что? На её слова "не могу утверждать наверняка"? На "кто знает, на что способен человек в таком состоянии"? Она слишком умна, чтобы обвинять меня прямо.
В этот момент в кухню входит Петя. Его взгляд мгновенно устремляется к экрану телевизора, где всё еще говорит Анна Петровна.
— Бабушка? — его голос звучит странно. — Почему она в телевизоре? Она говорит о нас?
Я быстро выключаю телевизор, но поздно. По лицу сына вижу, что он успел услышать достаточно.
— Евгения, я перезвоню, — говорю в трубку и кладу телефон.
— Мам, — Петя смотрит на меня серьезно, слишком серьезно для своих лет. — Бабушка говорит неправду о тебе, да?
Меня охватывает отчаяние. Как объяснить шестилетнему ребенку всю сложность ситуации? Как уберечь его от этой грязи, от этой войны взрослых?
— Иди сюда, — я сажусь и похлопываю по коленям. Петя забирается ко мне, как в детстве, хотя в последнее время считает себя слишком взрослым для таких нежностей.
— Знаешь, родной, — начинаю я осторожно, — взрослые иногда спорят. И иногда говорят неправду друг о друге, когда злятся.
— Как я, когда сказал, что это Маша сломала твою любимую чашку, а на самом деле это я уронил её? — спрашивает он, и я с трудом сдерживаю улыбку.
— Да, что-то вроде того. Только взрослые должны бы знать лучше, правда?
Петя задумывается, потом кивает.
— Бабушка злится, потому что папа в тюрьме? — спрашивает он внезапно, и меня будто окатывает ледяной водой.
— Ты... знаешь об этом?
— Да, — он не смотрит мне в глаза. — Я слышал, как ты говорила тете Свете по телефону. И мальчик в школе сказал, что его мама читала в интернете про моего папу. Что он хотел сжечь нас.
О боже. Мой маленький мальчик знает. Все это время знает, но молчал, пытаясь защитить меня от своего знания.
— Это правда, мама? — его голос дрожит. — Папа хотел нас убить?
Я закрываю глаза, чувствуя, как слезы жгут веки. Я так старалась уберечь детей от этой страшной правды. Но мир не позволяет. Интернет, телевидение, разговоры в школе — информация просачивается сквозь все преграды, которые я пыталась воздвигнуть.
— Папу обвиняют в этом, — говорю я наконец, подбирая слова. — Полиция собрала доказательства. Но суд еще не решил, виноват он или нет.
Это не совсем ложь. Суд действительно еще не вынес приговор. Хотя для меня, для следователей, для всех, кто знаком с материалами дела, вина Миши очевидна.
— А если он виноват? — Петя смотрит мне прямо в глаза, и я вижу в его взгляде ту же решительность, с которой сама сталкиваюсь с жизнью последние месяцы. — Если он действительно хотел нас сжечь... почему, мам? Почему папа хотел нас убить?
Я обнимаю его крепче, чувствуя, как внутри все разрывается от боли за этого маленького человека, которому приходится осмысливать невозможное — предательство собственного отца.
— Я не знаю, родной, — честно отвечаю я. — Иногда люди делают страшные вещи. Даже те, кого мы любим. Даже те, кто должен любить нас и защищать.
— Я тебе верю, — говорит вдруг Петя, обнимая меня. — Не бабушке. Тебе. Ты никогда нас не бросала. Ты спасла нас из огня.
Его слова проникают в самую глубину души, исцеляя раны, которые оставили комментарии незнакомцев в интернете, интервью Анны Петровны, все это безумие последних недель. Мой сын верит мне. И это единственное, что имеет значение.
Телефон звонит снова. На этот раз это Света.
— Ты видела? — спрашивает она вместо приветствия.
