— Значит, дела там неплохи? Если его отпускают. Я спрашивала не просто так. Потому что война с троллями, которая начиналась как обычная оборона, перешла в фазу наступления. Затем наши снова оборонялись, потом наступали… К нынешнему времени я уже ос чета сбилась, сколько раз менялись стратегии и тактики битв. Слухи ходили разные, кто-то уже поговаривал, что троллями управляет кто-то могущественный, вроде дракона. Потому что без помощи магии не смогли бы тупые дуболомы столько времени воевать.
Все в принципе пока было неплохо, в Элардон и тем более сюда тролли не совались. Однако люди погибали, и почти все служанки уже понесли потерли: у кого-то убили брата, отца, а кто-то лишился мужа. Всякий раз при очередном черном конверте сердце мое горестно сжималось при мысли, что это может быть Медяков. А что творилось с Анькой, даже говорить не хочу. Скажу только, что столько раз падать в обморок – это надо постараться. И пора уже все-таки взять себя в руки! Раз так хотела «пожить старинной жизнью».
И мы ждали. Конечно, каждая по-своему. Я с плохо скрываемым нетерпением, как ждет возлюбленная своего героя. А Анька… ну, примерно, как ждет клуша своего заблудившегося цыпленочка. Она называла Медякова не иначе как Ориоша или если рядом никого не было, Олежечка. Когда еще Абельский был здесь, услышав один за это «Олежечка» из уст Аньки, он скривил в усмешке губы и прошептал мне на ухо: «Аленечка». Помню, мы здорово посмеялись тогда.
Хотя мне Медяков оленем никогда не казался. К тому же Анька ему не изменяла, и даже не помышляла о подобном безрассудстве.
В ожидании прошла первая часть лета. Малышка Амара подрастала, все чаще радуя меня своим удивительно быстрым развитием. Пролетел год, который нужен был Люсьену на обучение. И я думала, что он может вернуться со дня на день, примерно в одно время с Олегом.
Однако ни один, ни другой не являлись. Тринадцатого июля Анька с утра пожаловалась на плохое самочувствие. Я отправила к ней одну из ее служанок, а сама пошла в огород – этим летом за неимением других развлечений я увлеклась выращиванием тыкв.
И только нагнулась, чтобы посмотреть, насколько за ночь выросла моя любимица – самая большая тыква удивительной ярко-апельсиновой окраски, как позади раздался истошный крик:
— Госпожа Элора! Сюда, скорей! На подрагивающих от испуга ногах добежала до дома. Внизу метались служанки.
— Что стряслось? — уставилась я на низенькую девушку, которая часто прислуживала Аньке. — Чего орете?
Девица ткнула пальцем наверх и чуть присела:
— Т-там, — она вытаращила глаза. — Там госпожа Анабелла рожает, кажется…
— Так рожает или кажется?
Не успела девица ответить, как сверху раздался пронзительный Анькин крик такой силы, что сомнений не осталось. Подхватив юбки, я ринулась наверх. Не то чтобы очень хотелось помочь коварной разлучнице, но все же… Все же, что-то сродни женской солидарности зашевелилось во мне. Ведь только недавно я сама через это прошла.
Мне тогда в родах здорово помогла Клара, поэтому и сейчас я закричала, не добежав до спальни Аньки:
— Срочно ищите Клару, быстро тащите ее сюда! Сама же открыла дверь. Анька сидела там на краю кровати, беспомощно глядя на расплывающееся пятно крови на юбке и орала.
— Кричи громче, — почти ласково посоветовала я. — Так будет легче.
Затем высунула нос из комнаты, приказав принести горячей воды и чистых полотенец. Спустя пятнадцать минут на лестнице наконец загрохотали знакомые тяжелые шаги: это наверх неслась Клара, вернувшаяся из города.
Анька родила ближе к вечеру, промучавшись значительно дольше моего. Я отстрелялась за три часа, ей же пришлось выдавливать из себя ребенка не менее восьми. Когда она разрешилась, мы все утерли пот с взмокших лбов, не находя сил даже улыбнуться. Сама роженица впала в забытье, не успев поприветствовать своего сына. Да, Анька родила мальчика. Пацана, удивительно похожего на Олега, золотоволосого и голубоглазого. Как же я завидовала ей! Когда спустя неделю Анька пришла в себя, с трудом вынырнув из бреда горячки, наряду с радостью от осознания появления на свет сына ее ждало и горе. А заодно и меня. Горе заключалось в утреннем приходе почтальона, принесшего дурные вести.
Это был черный конверт. Тот самый, появления которого мы так опасались. Я взяла на себя смелость открыть его самостоятельно. И едва прочитав первые строки, чуть не лишилась чувств: Ориона Медоуза больше не было в живых!
Я не знала, как сообщить это Аньке. Она только пришла в себя после недельного забытья и начала улюлюкать с малышом, которого назвала Ашером. Но сообщить было нужно. И ближе к вечеру на негнущихся ногах, проклиная все на свете, я поднялась с черным конвертом в руках в ее комнату.
Увидев письмо характерного траурного цвета, Анька вскрикнула. И подняв на меня глаза, все поняла без слов.
— Олег? — глухо спросила она, оторвавшись от младенца, сосавшего ее грудь.
Я кивнула. Потом, не отдавая отчета в том, что делаю, кинулась к ней и обняла. В этот момент я простила Аньку за все: за ее скрытность, за то, что не рассказала о своих отношениях с Медяковым, за то, что не спросив меня, вышла за него, родила ему ребенка, за то, что посмела быть такой счастливой в то время, как я была так несчастна…
Теперь между нами больше не стояла фигура Олега, поэтому можно было вновь дружить и помогать друг другу. Мы долго плакали, Анька просто рыдала. Малыш Ашер испугался в итоге и заорал так, что стекала в окнах задребезжали. Осталось только еще принести сюда Амару, чтобы она внесла свою лепту в голосящий ансамбль.
Оплакав Олега, мне стало легче. Теперь, став мертвым, он окончательно оказался для меня недоступным. Но и для Аньки тоже, это давало мне некое мрачное удовлетворение, в котором я даже сама себе боялась признаться.
Не знаю, стало ли после рыданий легче Аньке, но на следующее утро она облачилась в черный наряд, став внезапно совершенно бледной, исхудавшей и постарев на двадцать лет. Если бы ее сейчас увидела родная мать, точно не узнала бы.
Когда спустя еще пару недель я увидела подъезжающую к замку карету, даже не удивилась. Теперь, когда у меня отняли смысл жизни, нечего было удивляться тому, что все будет только ухудшаться. Конечно, это едет Люсьен. Он отучился на колдуна и теперь возвращается в семью…
Меня передернуло при мысли, что Люсьен снова начнет меня домогаться. А как отказать, если ты замужем? Ведь он же не бьет меня, не распускает руки, мне даже причины не придумать, отчего он мне так противен.
Застыв как изваяние на подъездной дорожке, я смотрела на приближающуюся карету, заслонив глаза от солнца рукой. Как символично: первой, кого увидит вернувшийся из опасного путешествия, муж, будет его собственная верная жена…
Когда экипаж лихо затормозил, я удивлением разглядела на нем герб. Не успев понять, чей герб вижу, в следующий момент я оказалась в крепких объятиях. Но не Люсьена. Передо мной стоял высокий, мужественный и удивительно повзрослевший Сергей Абельский.
— Сережка! — я всхлипнула от нахлынувшего вдруг облегчения, что это не Люсьен. — Наконец-то! Где ж тебя носило?
— Я же говорил, в горы ездил, — с немного настороженной улыбкой ответил гость. — Вот, вернулся.
Я потянула его за рукав.
— Идем, скорее, Анька тоже здесь. А вот Олег…
Я осеклась, не в силах произнести эти слова. Но Сергей и сам все понял. Он вдруг побледнел и чуть пошатнулся.
— Убит?
Я кивнула и снова обняла гостя. Так, как я рыдала в тот момент, больше не рыдала никогда. Слезы градом текли, промочив до основания сюртук Сергея. Его плечи тоже слегка содрогались. А когда я выпрямилась, увидела, что на его щеках застыли капли. Ведь они с Олегом были друзьями в старом мире…
Вечером мы втроем сидели возле пустого камина в моей личной гостиной наверху. Грустная Анька немного развеселилась, увидев Абельского. Но когда в разговоре начали вспоминать Олега, снова расплакалась. Нам же с Абельским просто ужасно необходимо было вспомнить друга, его привычки, манеру шутить, разговаривать… Вспомнить, чтобы навсегда похоронить в сердце. Просто чтобы жить дальше.
