«Два корпоративных клиента ушли. Служба безопасности сохраняет всё, что удаётся найти. Юристы готовят заявление вместе с Полиной. Вы в порядке?»

Мы договорились писать только по делу. Вопрос о моём состоянии туда точно не входил. Я набрала «всё нормально», стёрла и наконец ответила честно:

«Нет. Но справлюсь».

Даниил ответил только: «Я знаю».

Я ждала продолжения. Его не было. Даже сейчас он не придумал срочный предлог приехать и не заставил меня утешать его в ответ. От коротких слов защипало глаза, и я сердито сунула телефон в сумку.

Через час возле «Белой сирени» уже стояла машина проверяющих. Полина предупредила о визите городской службы по контролю за растительными составами, но я всё равно надеялась, что они приедут позже, без зрителей. Пришлось открывать замок под камерами двух любопытных прохожих.

Двое специалистов сразу прошли к холодильнику и кладовой. Я доставала растворы, накладные, сертификаты. Показывала записи с камер и объясняла, почему благодаря моему дару срезанные цветы долго стоят без дорогой дополнительной обработки.

Один из специалистов попросил ключ от нижнего ящика. Я отдала, а потом смотрела, как чужие руки в перчатках перебирают мои катушки ленту за лентой. Ничего обидного он не делал. Наоборот, работал осторожно. Но ключи от собственной лавки вдруг показались тяжёлыми, и я всё время перекладывала их из ладони в ладонь.

За стеклом останавливались прохожие. Некоторые фотографировали. Одна женщина дёрнула за руку дочь, когда девочка потянулась к выставленной у двери корзине. Девочка оглянулась на цветы, словно не поняла, за что её отругали.

К полудню проверяющий положил на прилавок акт. Белой вербены нет. Неизвестных растворов нет. Запрещённых концентраций — тоже.

— У вас чисто, — сказал он и попросил расписаться.

Эти три слова должны были вернуть мне воздух. Не вернули. Полина разрешила опубликовать акт вместе с коротким сообщением следствия, однако отменённые заказы уже исчезли из календаря.

— У «Севера» сейчас проверяют три сортировочных центра, — сказала Полина, когда специалисты ушли. — Воронцов сам остановил часть операций. Ждёт, пока всё осмотрят. У них задержки и новые расторжения договоров.

— Он мог не останавливать всё.

— Мог. Но после Кравцова не хочет рисковать ни одной посылкой.

Я представила Даниила в шумном диспетчерском зале, среди красных строк в отчётах и клиентов, которые требовали вернуть деньги. Вину можно было свалить на Кравцова и продолжить работу. Даниил вместо этого остановил свои машины. Мне хотелось позвонить ему не по делу. До окончания недели оставались сутки.

После обеда в лавку вошёл молодой мужчина. Лицо блестело от пота, хотя на улице было прохладно. Он держался за косяк и тяжело дышал.

— Вы Арина? — спросил он. — Та, которая нашла состав?

Я подбежала, подставила стул.

— Сядьте. Вам плохо?

— Сердце скачет. В больнице сказали, аритмия, но я увидел список признаков… Мне два месяца присылали белые букеты. Два-три в неделю.

Я сразу позвонила в скорую и велела ему не вставать. Мужчину звали Павел. Цветы отправляла женщина, с которой он встречался, а программу подбирало «Созвучие». Последний букет доставили вчера частным водителем. Ночью Павел почти не спал, утром потерял сознание в офисе, но после обследования ушёл из больницы сам.

— Зачем вы пришли сюда? — спросила я, считая его неровный пульс на запястье.

— В статье написали, что вы знаете, чем это снять.

Ложь привела к моей двери человека, которому требовалась помощь врачей. Я едва сдержала ругательство.

— Я флорист. Лечить вас не имею права. Состав должен оценить токсиколог, а сердце — кардиолог. Скорая уже едет.

Павел попытался подняться.

— Я не могу попасть в дело. Она замужем.

— Если вы сейчас уйдёте и снова потеряете сознание, тайну это не спасёт. Врачам скажете всё. Следствию сможете дать показания с защитой личных данных.

Его пальцы дрожали. На шее возле воротника проступили отдельные тёмные чешуйки — Павел тоже был драконом. Таисия предупреждала о такой реакции после высоких повторных доз, но до сих пор мы видели только тревогу и бессонницу.

Медики приехали через восемь минут. На кардиограмме снова зафиксировали нарушение ритма, Павла увезли в стационар. Полина забрала адрес квартиры и немедленно отправила группу за последним букетом.

К вечеру лаборатория подтвердила: концентрация в нём была почти такой же, как в седьмой композиции Софии. Павел долго находился под повторным воздействием. Теперь у расследования появился первый человек, чьё физическое состояние связали с обработанными цветами медицинские документы.

Полина приехала в лавку после девяти. Положила передо мной акт проверки и новый список.

— После публикации начали обращаться получатели, — сказала она. — Мы сопоставили их данные с платежами «Гармонии сервиса» и заказами частных перевозчиков. Сорок семь — только то, что прошло через один центр «Севера».

— Сколько теперь?

Она развернула таблицу ко мне.

— Девяносто четыре подозрительные доставки. И это пока не предел.

На седьмой день я закрыла лавку ровно в восемь, потом сразу снова открыла дверь. Забыла повернуть табличку. Повернула, заперла замок и только тогда поняла, что всё это время держу ключи так крепко, что зубцы отпечатались на ладони.

Заказов после проверки почти не осталось, а я зачем-то подготовила зал к важному гостю: протёрла чистый стол, сменила воду в вазах, убрала коробки подальше. Одну корзину переставила дважды и рассердилась.

Даниил должен был прийти сюда. Сам. Впервые за неделю.

В восемь ноль две он остановился за стеклом.

У меня перехватило дыхание. Я столько раз спрашивала себя, ослабнет ли желание, что ожидала какого-то ясного ответа при первом взгляде. Ничего ясного не случилось. Я просто увидела усталого мужчину в тёмной рубашке с закатанными рукавами — и захотела открыть ему быстрее, чем он успеет постучать.

Даниил тоже медлил. Смотрел на меня через стекло, сжимая ручку двери, будто проверял собственную реакцию.

Наконец колокольчик звякнул.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуйте.

Мы выдержали эту нелепую вежливость секунды три. Потом я нервно улыбнулась. Даниил остался у входа и подошёл только после того, как я показала на стол.

— Чай?

— Если это не проверка на совместимость.

Я всё-таки рассмеялась. Напряжение немного отпустило.

Мы сели напротив друг друга. Между нами стояли только две чашки. Я специально убрала даже маленькую вазу с веткой сирени, а теперь жалела: пустой стол слишком подчёркивал расстояние.

— Как София? — спросила я.

— Тревога возвращается вечерами, но слабее. Вчера она сама ездила к Таисии. Со Стасом не общается, заявление не забрала. А вы?

— Я тоже не забрала заявление. Правда, его и не подавала.

— Арина.

От того, как он произнёс моё имя, спрятаться за лавкой не получилось. Я обхватила чашку обеими руками; чай был уже едва тёплым.

— Работаю. После акта проверки два клиента вернулись. Остальные ждут.

— Я спрашивал о вас.

Вот теперь спрятаться за расследование не получилось.

— Первые два дня было ужасно, — призналась я. — Потом легче. Я перестала хвататься за телефон, когда думала о вас.

— А думать перестали?

— Нет. Просто начала замечать, о чём именно думаю. Мне не хватало не поцелуя. Точнее, его тоже. Но сильнее хотелось рассказать вам, как проверяющие полезли в мой холодильник и как одна женщина возле витрины объявила ребёнку, что мои цветы кусаются.

Даниил прикрыл глаза и тихо рассмеялся.

— Мне хотелось услышать, как вы назовёте идиотами наших юристов. Они предложили выпустить заявление на двенадцати страницах и ни разу не написали, что произошло с людьми.

— Идиоты.

— Спасибо. Теперь неделя официально имела смысл.

Мы смотрели друг на друга уже без прежней торопливости. Вербена могла обострить запах и прикосновение. Но вряд ли заставляла скучать по чужому раздражению, нелепой шутке или праву рассказать о тяжёлом дне.