— Мне казалось, двух недель слишком много. Я боялась, что Стас передумает или уедет, что с ним что-то случится. Просыпалась ночью и думала: пока мы не поженились, я могу его потерять.

— Ты говорила ему о страхе?

— Да. Он ответил, что это окончательно проявилась истинность. Что я чувствую, насколько он мне нужен.

Даниил закрыл глаза. Я почти физически ощущала, как в нём поднимается ярость, но он не сорвался. Только спросил:

— Стас знал, что ты плохо спишь?

— Знал. И про сердцебиение тоже. Уговаривал не читать ничего в сети, потому что люди завидуют истинным.

— Соф, ты хочешь, чтобы мы остались?

Она покачала головой и посмотрела на подругу.

— Лера побудет со мной. Телефон я не включу. Если станет хуже, вызову врача и позвоню Таисии.

Даниил медленно поднялся. Наклонился к сестре, но остановился, не коснувшись.

София сама обняла его за шею.

— Я не исчезну, — прошептала она. — Просто дай мне эти три дня.

— Дам.

На улице уже стемнело, насколько вообще темнеет Петербург на пороге белых ночей. Небо над крышами оставалось светло-серым, фонари горели почти зря. Я вдыхала прохладный воздух и никак не могла избавиться от ощущения сладкого запаха в носу.

— Вы оставили машину у сортировочного центра, — напомнила я.

— Водитель забрал её. Я отвезу вас.

— Мне нужно в лавку. Там вещи и ключи от дома.

Даниил не спросил, зачем я хочу работать после такого дня. Просто назвал адрес водителю.

В «Белой сирени» было тихо. Помадную надпись со стекла мы смыли, но на улице всё ещё валялась смятая бумажка с обвинением. Я подняла её и выбросила.

— Чай? — спросила я.

— Если это не попытка вежливо дождаться, пока я уйду.

— Пока нет.

В маленькой подсобке помещались только стол, два стула и узкий шкаф. Я поставила чайник. Даниил снял пиджак, расстегнул манжеты и впервые за всё время показался просто уставшим мужчиной, а не владельцем огромной компании, который способен заставить замолчать целый склад.

— Почему вы не верите в истинность? — спросила я.

Он замер с чашкой в руках.

— С чего вы взяли?

— Ваша сестра решила, что встретила истинного, а вы ни разу не сказали, что это священная судьба дракона и спорить бесполезно.

Последние слова прозвучали резче, чем я хотела. Даниил понял, к кому они относятся.

— Мои родители были истинными, — ответил он. — Настоящими, насколько такое вообще можно определить. Отец находил мать по запаху в переполненном зале. Она заболевала, если они долго не виделись. Вместе им было хорошо… иногда.

Он провёл пальцем по краю чашки.

— А в остальное время?

— Кричали так, что дрожали окна. Отец ревновал её ко всем. Мать могла уйти на неделю, потом возвращалась, потому что без него становилось хуже. Они мирились, клялись начать заново, а через месяц всё повторялось.

— И не развелись?

— Они же истинные.

В его голосе впервые прозвучала горечь. За недоверием взрослого мужчины к красивой легенде слышалась усталость мальчика, который слишком много раз принимал одно и то же оправдание.

— Сколько было Софии?

— Когда я впервые забрал её ночевать к себе? Двенадцать. Мне двадцать три. Родители снова разбили половину гостиной, мать кричала, что уйдёт навсегда. София спряталась у меня в комнате и спросила, обязана ли она тоже однажды жить с человеком, который делает ей больно, если окажется истинным.

Даниил сжал чашку. Я накрыла его пальцы ладонью прежде, чем успела подумать.

Он сразу замолчал.

Его кожа была горячей. Под моими пальцами напряглись сухожилия, но Даниил не повернул руку и не попытался удержать меня. Просто смотрел на наши ладони так, словно это прикосновение значило слишком много.

Я хотела убрать руку. Не смогла.

— Что вы ей ответили?

— Что никому ничего не обязана. А потом, видимо, решил всю жизнь следить, чтобы она не ошиблась.

— Вы защищали её, когда она была ребёнком.

— Она давно выросла, а я всё ещё иногда вижу двенадцатилетнюю девочку под столом.

Теперь я понимала его лучше. Контроль не становился правильным, но за ним стояло не презрение к решениям Софии. Страх. Даниил однажды не мог остановить скандалы родителей и решил, что больше никогда не позволит близкому человеку оказаться в такой ловушке.

— Сегодня вы спросили, чего она хочет, — сказала я.

— Потому что вы отобрали у меня телефон.

Я рассмеялась. Слишком тихо, чтобы назвать это настоящим смехом, но после тяжёлого дня звук показался почти счастливым.

Даниил перевернул ладонь. Наши пальцы соприкоснулись. Он всё ещё оставлял мне возможность отстраниться.

— Расскажите о Кирилле, — попросил он. — Какими вы были до этих пяти дней?

Вопрос оказался неожиданно больным. Обычно люди после развода хотели знать, насколько ужасен был муж. Так проще: плохой брак закономерно заканчивается, женщина освобождается и идёт дальше.

— Счастливыми, — ответила я. — Долгое время. Мы познакомились на открытии ресторана, которое я оформляла. Кирилл трижды за вечер подходил спросить название одного и того же цветка. Я знала, что он врёт, но всё равно отвечала.

— Какого цветка?

— Белой эустомы.

— Никогда о такой не слышал.

— Значит, вам пришлось бы подойти в четвёртый раз.

Уголок его губ дрогнул.

Я рассказала, как мы строили общую жизнь. Без случайных домашних историй, которыми можно было бы доказать счастье. Достаточно было главного: я доверяла Кириллу. Знала, что вечером он вернётся. Считала наши спокойные годы прочными, пока не выяснилось, что муж видел в них недостаток.

— Я тоже замечала, что мы отдалились, — призналась я. — Но думала, это можно исправить. Съездить куда-нибудь, научиться снова разговаривать не только о работе. Кирилл даже не дал нам возможности.

Даниил большим пальцем едва заметно провёл по краю моей ладони. От этого медленного движения по руке поднялась горячая волна.

— Теперь вы думаете, что без вербены он бы остался.

— Иногда. Потом вспоминаю: до цветов он уже пришёл в агентство.

— Вы его всё ещё любите?

Я не обиделась. Даниил спросил без ревности, хотя его пальцы замерли.

— Не знаю. Наверное, часть меня всегда будет любить человека, с которым прожила одиннадцать лет. Но вернуться к нему я не смогла бы. Даже если выяснится, что вся эта истинность была куплена.

Я посмотрела на наши руки.

— Меня пугает другое. Кирилл был уверен, что сильное чувство доказывает правильность выбора. Я смеялась над этим. А теперь сама не понимаю, почему человек, которого два дня назад хотела выгнать из лавки, стал для меня таким важным.

Даниил поднял взгляд. В серых глазах потемнело желание, от которого у меня перехватило дыхание.

— Потому что я невероятно обаятельный.

— Особенно когда обвиняете женщину в преступлении.

— Я извинился.

— И даже вымыл витрину. Почти безупречный мужчина.

Он улыбнулся. На этот раз открыто, и я почувствовала, как внутри становится жарко. Хотелось наклониться ближе. Коснуться резкой линии его скулы, проверить, действительно ли губы такие твёрдые, какими кажутся.

Вербена.

Мысль ударила холодом.

Я убрала руку и встала.

— Мне пора домой.

Даниил тоже поднялся. Между нами осталось меньше шага.

— Арина.

— Не сейчас.

Он сразу остановился. Только его дыхание стало глубже.

— Хорошо.

Телефон зазвонил на столе. Таисия.

Я ответила, продолжая смотреть на Даниила.

— Я подняла старые описания вербены и сравнила образцы, — сказала она. — Есть проблема, о которой я не подумала сразу. Если долго находиться рядом с раскрытыми обработанными цветами, состав действует и на тех, кому букет вообще не предназначался.

Я медленно опустила телефон.

— Что она сказала? — спросил Даниил.

— Вербена действует и на посторонних. Если долго стоять рядом с раскрытыми цветами.