— Наверное, ты этому безумно рад, — хрипло выговариваю я, глядя на мужчину сверху вниз.

Дубровский молчит, не сводя с меня потемневших глаз. Ждет продолжения.

— Дочь его силой взял и попользовал. Самого до инфаркта и больничной койки довел. Осталось только убить нас обоих, чтобы твоя бандитская месть окончательно свершилась, да?

— Я не собираюсь вас убивать, Полина.

— Вот и отлично! — сглатываю слезы. — Тогда уезжай. Возвращайся в свою берлогу. А я к отцу в больницу сама доберусь.

— И каким же это, блять, образом? — скептически выгибает бровь Дубровский, поднимаясь на ноги.

— На мотоблоке! Дед Василий меня уже давно обещал до станции подкинуть.

Я иду по высокой траве, то и дело цепляясь за нее кроссовками. Странно, что за весь этот месяц я ни разу не сталкивалась с такой проблемой. Как, собственно, и с самим Дубровским.

Он молча идет позади меня, время от времени вырывая с корнем целые пучки жесткой травы, чтобы я могла спокойно пройти. По-хорошему, мне стоило бы сказать ему спасибо, но совершенно не хочется. Богдан с самого начала будил во мне дикое, упрямое нежелание демонстрировать свою воспитанность. И тогда, и сейчас.

Отец… Почему он ничего мне не сказал? Неужели всё настолько серьезно? И неужели инфаркт случился именно из-за того, что я пропала?

Наконец я дохожу до дома бабы Веры. Крепко обнимаю ее, обещая обязательно приехать на следующих выходных. Мы вместе идем к дяде Васе, который тут же выкатывает со двора свой мотоблок. Настоящая шайтан-машина. Я даже невольно делаю шаг назад.

Люди Дубровского тут же напрягаются, группируются, словно готовые в любой момент броситься на меня и схватить. Но одно короткое движение руки Богдана — и амбалы замирают на месте, как вымуштрованный взвод солдат.

Я неуверенно топчусь на месте, пока баба Вера поправляет мне сиденье рядом с дядей Васей.

— Ну ничего, вроде мягонько! Доедете до электрички, а там уж сама. Обратно-то ты как? За тобой приехать?

— Нет-нет, думаю, возьму папину машину или сама экстренно на права сдам.

Со мной равняется гранитная скала по имени Богдан. Поворачивает ко мне невозмутимое лицо:

— Ты уверена, что хочешь поехать на этом?

Нет, не уверена. Больше всего на свете я хочу смалодушничать и сесть в одну из тех комфортабельных машин с климат-контролем, что стоят вереницей у ворот. Но я не могу предать саму себя. Предать принципы, которые закаляла весь этот месяц тяжелым трудом. Если я пойду на поводу у своих слабостей хоть раз, кто знает, как скоро я снова окажусь запертой в той синей комнате, готовая покорно принимать любые унижения?

— Абсолютно. Это самый лучший транспорт, верно, дядя Вася?

— А то, Полиночка! Садись давай, прокачу с ветерком!

Я укладываю сумку, которую мне собрала баба Вера, в небольшой кузов. Забираюсь наверх, оперевшись на сухую, морщинистую руку дяди Васи, и опускаюсь на мягкое сиденье. Машу на прощание бабе Вере, и мы отправляемся в путь на этом чудо-транспорте.

Когда мы выезжаем на трассу, бандитский кортеж выстраивается следом. Я то и дело оборачиваюсь, поглядывая сквозь лобовое стекло первой машины: Богдан сидит на переднем сиденье и не сводит с меня тяжелого взгляда.

Отворачиваюсь, пряча невольную улыбку. Наверное, со стороны это выглядит донельзя комично. Тарахтящий сельский мотоблок и сопровождающий его эскорт из тонированных джипов. Мы едем очень медленно. Мои волосы даже не развеваются на ветру, а спокойно лежат на плечах. После пробежки с Дубровским по лесу я лишь прочесала их пальцами и оставила распущенными, потому что потеряла резинку в траве.

Спустя почти час тряски я начинаю чувствовать, как безбожно затекает всё тело. Затем мы начинаем ехать еще медленнее, в итоге и вовсе останавливаемся, а из-под капота мотоблока начинает валить едкий черный дым.

— Вот же зараза! — кряхтит дядя Вася. Спрыгивает на асфальт, открывает небольшую крышку и заглядывает внутрь.

Тут же рядом с ним вырастает Богдан. Мужчины о чем-то тихо переговариваются, а я продолжаю сидеть на своем месте, скрестив руки на груди.

Дубровский лично лезет в двигатель. Закатывает рукава своей дорогущей рубашки и тут же пачкается в масле. Я лишь невольно засматриваюсь на то, как перекатываются мышцы на его руках, пока он с силой откручивает какую-то деталь. Дядя Вася и охрана молча крутятся рядом.

Блин. Вот же засада.

— Полин, — Богдан вытирает руки тряпкой, — мотор прямо сейчас не починить. Можем загнать мотоблок в ближайший ремонт, но это займет пару дней. Будешь ждать здесь или поедем к отцу?

— Вы точно дяде Васе поможете?

— Да.

— Я всё равно потом проверю! — спрыгиваю с мотоблока и забираю свою сумку. — Спасибо вам, дядь Вась!

— И тебе спасибо, Полиночка! Отцу — скорейшего выздоровления!

Я целенаправленно иду к третьей машине в кортеже, но у нее стоят совершенно незнакомые мне амбалы. Нет уж, лучше поеду с тем, кого всем сердцем ненавижу, но хотя бы знаю в лицо.

Поэтому я оказываюсь на заднем сиденье джипа Дубровского, который сам садится за руль.

Всю дорогу он периодически поглядывает на меня в зеркало заднего вида — словно ему нужно убедиться, что я всё еще сижу здесь и не выпрыгнула на ходу. Я же стараюсь упорно смотреть в окно, надеясь, что это наша последняя совместная поездка.

Как только мы приезжаем в больницу, я, не дожидаясь его, сразу бегу в палату к отцу.

— Полина! Доченька! — папа со слезами на глазах протягивает ко мне бледные, исколотые капельницами руки.

Я всё еще не могу простить его предательство. Всё еще дико разочарована в нем. Но всё равно подхожу, даю себя слабо обнять и сажусь на край больничной койки.

— Как же так получилось, пап?

— Понимаешь, я хотел как лучше…

— Я сейчас о твоем здоровье спрашиваю.

— А… Когда мне передали, что ты пропала, и тебя не смогли найти в первые сутки, мне стало плохо… Я хотел сам сорваться с места, поехать тебя искать… Дочка, как же я виноват перед тобой! Боже, как виноват… Если бы ты знала, как я хочу всё исправить. Всё переиграть…

— Пап, какой смысл сейчас горевать над разбитой чашкой? Мы со всем справимся. Сейчас тебя подлечат, выпишут…

Я так искренне надеюсь на то, о чем говорю. Так отчаянно надеюсь, что жизнь наконец-то наладится. Что я смогу вернуться в балет, а по выходным буду ездить к бабе Вере — дышать свежим воздухом и помогать по хозяйству. С отцом буду общаться, но первое время не слишком часто — чтобы он понял, насколько глубоко меня ранил.

В палату заглядывает медсестра: отцу пора ставить укол, и я выхожу в коридор. И тут же застываю на месте, заметив поднимающегося с кресла Богдана. Он уже успел переодеться в чистую рубашку, и только на руках остались въевшиеся следы от мазута.

— Эм… спасибо, что довез, — буркаю я, проходя мимо него к автомату с кофе.

Выбираю напиток, но цена на табло оказывается для меня совершенно неподъемной (ведь у меня с собой ни копейки). Ладно, попью чаю дома. Я уже собираюсь отойти, как вдруг из-за моей спины тянется крупная мужская рука — та самая, с остатками мазута под ногтями и знакомыми татуировками на запястье. Богдан молча прикладывает свою карту к терминалу, и автомат начинает радостно жужжать, наливая мой капучино.

— Спасибо, — киваю я, забирая стаканчик. — Я обязательно верну деньги.

Меньше всего на свете я хочу быть ему хоть чем-то должной.

Пока я делаю осторожный глоток, наблюдаю, как он заказывает кофе и себе. Точно, я помню: он тоже пьет с молоком и сахаром.

— То есть, мы с отцом больше тебе ничего не должны. Я правильно понимаю? — решаю я наконец расставить все точки над «i».

— Не совсем так, Полин, — он делает шаг ко мне, пугая своим спокойствием до чертиков.

Знакомое, липкое ощущение надвигающейся катастрофы вновь выворачивает внутренности.

— Что ты имеешь в виду?

— У твоего отца больше нет денег. Фактически он сейчас лежит в этой элитной клинике только потому, что я всё это оплачиваю.