— Итак, банда дебилов. Сейчас мы едем кататься, и вы показываете точное место, где вчера высадили Полину.

— Я не понимаю, Богдан! Я ничего не делала! Я же люблю тебя!

— Оля, детка. Ты с самого начала прекрасно знала, что в моей жизни ты — временное явление. Но ты почему-то решила, что самая умная и можешь меня наебать. Так вот, я не зря так высоко поднялся. Потому что обычно наебываю и ебу всех вокруг я.

Грубо толкаю суку на пол.

— Если с Полиной что-то случилось, я лично сдам тебя в такой бордель, где ты будешь молить бога, чтобы он забрал твою жизнь.

— Богдан… Прости! Прости меня! Я же люблю тебя, я просто хотела, чтобы ты был только мой!

— Свое место надо знать, Оля. Это всё, что мне от тебя было нужно.

Всех троих, связанных пластиковыми стяжками, грузят в фургон. Под дулом пистолета Дима быстро сдается и показывает место — заброшенную остановку на старой трассе, где они вчера бросили Полину. Вокруг полная глушь. Лес стеной.

Мы начинаем прочесывать местность. Я лично осматриваю остановку и замечаю на влажном грунте за павильоном четкие следы от кроссовок. Смотрю на примятую траву в кустах.

Даже думать не хочу о том, как она провела эту ночь. На улице ни хера не лето.

Спустя час поисков парни возвращаются ни с чем.

— Тут километрах в десяти есть деревня. Она могла пойти туда пешком по трассе…

— Каким образом в полной темноте? Она могла свернуть в лес или пойти вообще в противоположную сторону! — я нервно закуриваю, пытаясь понять, как я, блять, мог так эпично проебаться со своей же местью.

— Попробовать проверить всё равно стоит, — пожимает плечами Артем. — Тут частенько местные грибники ходят, могла на кого-то из них наткнуться.

— Пусть парни продолжают цепью прочесывать лес. А мы поедем проверим деревню.

— Богдан, а с этими тремя что делать? — он кивает на зареванных женщин и Диму — парня, для которого я столько всего сделал. Отцу его операцию оплатил, сестру в вуз пристроил. А он, сука, повелся на пизду этой интриганки Оли.

Наверное, сейчас нужно быть милосердным. Но, как я в очередной раз убеждаюсь на собственном горьком опыте, доброта — это непозволительная слабость.

— Я слышал, Саиду на точку срочно нужны новые лица и свежие тела? Его бизнес же процветает?

— Такой бизнес всегда будет процветать.

— Вот и отлично. Отдай их ему.

— Всех троих?

— Всех. Они же так слаженно действовали заодно? Вот пусть теперь так же слаженно обслуживают клиентов. Сам проконтролируй отгрузку. Я Саиду сейчас звякну.

— Богдан, нет! Умоляю, нет! — истошно вопит Света.

— Вы не имеете права! — дергается Дима.

— Богдан, прости! Это она, мама меня шантажировала! Я тут ни при чем! Богдан!

Их крики сливаются в бессмысленный фоновый шум. В моей голове бьется только одна мысль: как найти Полину? Что я ей скажу, когда найду — даже думать пока не хочу. С этой девчонкой вечно так. Никаких планов. Сплошная ебаная импровизация.

Я уже совершенно не чувствовала ног, когда мы наконец дошли до небольшой деревушки, состоявшей из двух десятков покосившихся домов и крошечного сельпо. Дом бабы Веры стоял на холме, выше всех, и с ее двора открывался чудесный вид на долину.

Но оценить местные красоты я толком не успела: мой взгляд зацепился за вереницу черных тонированных машин, агрессивно выезжающих из леса на единственную дорогу.

— Баб Вер, они там… — у меня от страха заплетался язык, зато в онемевших ногах вдруг появилась невиданная сила. — Они приехали за мной! Они ищут меня! Они хотят меня убить! Дьявол, помните, вы сами говорили⁈

— Так, тихо, не кипишуй. А ну, пошли быстро! — старушка решительно машет рукой, указывая путь.

Я семеню за ней, в панике бросая последние взгляды на приближающиеся автомобили. Баба Вера откидывает тяжелую крышку и показывает на темный погреб. Я без раздумий спускаюсь по хлипкой лестнице.

Иронично: совсем недавно примерно в такой же сырой подвал меня угрожал запереть Дубровский. А теперь я спускаюсь в него сама. Совершенно добровольно.

Я готова снова погрузиться во тьму, лишь бы не возвращаться туда, где меня ненавидят и желают мне смерти. И я совершенно не уверена в том, что это не сам Дубровский отдал приказ пустить меня в расход, чтобы потом не объяснять моему отцу, как именно он со мной обращался.

Если моего отца вообще еще интересует моя судьба. Возникает стойкое ощущение, что в один миг из любимой, избалованной дочери я превратилась в жалкого изгоя. В таракана, за которым с фонарями охотится целая банда.

Сидя в подвале, я стараюсь даже не открывать глаза — здесь это всё равно бессмысленно, темнота абсолютно кромешная. А потом еще и крепко зажимаю уши ладонями. Звуки в этой сырой тишине становятся такими громкими, объемными и пугающими, что хочется завыть, рвануть наверх и просто подставиться под пулю, лишь бы обрести покой.

Сколько я так просидела на мешках с картошкой — не знаю.

— Эй, Поля! Ты там еще не отошла к праотцам?

— Нет. Я тут, — я отнимаю руки от ушей и поднимаю голову. Силуэт бабы Веры на фоне дневного света заглядывает в квадратный проем. — Можно подниматься?

— Давай, вылезай. Уехал твой Бармалей. В каждый дом в деревне зашел. Все сараи обыскал с мордоворотами своими. Денег мне, кстати, за беспокойство подкинул. Щедрый какой, ишь ты.

— Он не со всеми такой, — меня бьет мелкая дрожь, пока я карабкаюсь по ступеням наверх.

— Стой-ка. Варенья там заодно захвати. И баночку груздей. Вон в том углу стоят.

Вылезаю на свет, щурясь от бьющего по глазам солнца.

— Думаете, он больше не вернется?

— Вернется. Сказал, завтра с собаками приедет. Так что давай-ка баньку затопим, вымоем тебя как следует, чтоб отбить городской дух. А потом пойдешь в сарай — свиней кормить и чистить за ними.

— Свиней⁈

— А ты не смотри на меня так. Там запах такой ядреный, что никакая овчарка тебя не учует. Или хочешь обратно к нему в лапы?

— Лучше к свиньям, — мрачно вздыхаю я. — Они хотя бы меня унижать не будут.

— Тут не поспоришь. Они у меня милашки.

Пока топится баня, я без сил лежу прямо на прохладной траве во дворе. Дом у бабы Веры совсем крошечный: один этаж, холодный чердак да погреб. Зато огромный скотный двор. И как она только одна со всем этим управляется?

Деревенская баня — это вам не элитная сауна в фитнес-клубе. Тут всё надо делать самой: тяжелые тазики с кипятком таскать, воду разбавлять, голову мыть мылом, низко наклонившись над шайкой. Но, несмотря на всё это, я чувствую удивительный прилив сил. Потому что кожей ощущаю пьянящий запах долгожданной свободы. И его не перебивает даже амбре от свиней, которым я потом честно натаскала еды.

После целого дня тяжелого физического труда я засыпаю как убитая. Наслаждаюсь своей жесткой, скрипучей кроватью. Зато здесь меня никто не тронет, никто не ворвется в комнату, и не нужно вжиматься в матрас от каждого шороха за дверью.

— Баб Вер, — тихо зову я в темноте, слушая, как старушка ворочается на печке.

— Чой?

— А можно я у вас пока поживу? Мне сейчас в город ехать никак нельзя — на первой же дороге перехватят.

— Твоя правда, перехватят. Хорошо мы сегодня со свиньями придумали.

Это да. Люди Дубровского действительно нагрянули на следующий день с собаками, но я спряталась в сарае, предварительно вымазавшись в навозе. Было дико, невыносимо противно, но радость от того, что ищейки проскочили мимо и не засекли меня, перебивала любые эстетические страдания бывшей балетной принцессы.

— Оставайся, коли тяжелой работы не боишься, — вздыхает в темноте баба Вера.

— Лучше навоз кидать, чем подстилкой бандита быть.

— Ох, многие бы городские фифы с тобой не согласились… Ну спи давай. Завтра с утра за травками в лес пойдем.

— Курить их будем? — нервно шучу я.

— Тьфу на тебя, дурная! Бог с тобой. Чай заваривать будем. Закончились у меня все сборы.