— Сука, — выговаривает он, раскрывает мои ноги и плюет прямо туда. Размазывает влагу. — Смотри, блять, как я буду тебя трахать.

Он приставляет свой огромный член к моей дырочке. Невинной дырочке, которая сжимается в страхе от предстоящего вторжения. Я хочу отвернуться, но Дубровский хватает меня за волосы и держит, вынуждая смотреть, как член таранит мое нежное нутро сантиметр за сантиметром.

Мне должно быть дико больно, но я чувствую лишь растяжение. Сильное, болезненное. Меня распирает изнутри, а тело наполняется необъяснимой негой. Оно сводит внутренности изнутри, когда это чудовище начинает елозить, двигаться во мне медленными, тягучими рывками. То поднимая надо мной корпус, то обрушиваясь всем весом. Наши тела почти не соприкасаются, лишь стыкуются в одной интимной точке с каждым рывком все чаще. Дубровский часто дышит, а я терплю. Терплю боль, что скручивает изнутри живот, что с каждым толчком становится тянущей, сладостной, необъяснимой. Меня же тошнить должно! Он старый, противный, но что-то делает со мной. Делает с моим телом. Оно против моей воли начинает отвечать на этот животный зов. Даже когда он доходит до плевы и рвет ее одним точным движением, я не кричу от боли, лишь сжимаюсь вся, тут же получая тонну мурашек.

Все усугубляется, когда губы Дубровского находят мой сосок и принимаются его мучить, как пальцы мучили клитор. Катали, теребили. Губы втягивают один, отпускают. Другой сосок он сжимает, при этом его пальцы то и дело мнут грудь, подкидывая угля в разгорающийся огонь моей похоти. Я много слышала о ней, о том, как она разрушает личность, как причиняет боль, но не думала, что испытаю. Что смогу захотеть кого-либо. Тем более человека, который уничтожил все, во что я верила. Мой мир, такой прекрасный и надежный. Он смел его ударом кувалды, и теперь эти удары в виде сильных толчков тела потрошат меня изнутри. Позволяют понять, как легко женское тело может поддаться запретным, таким порочным желаниям. Оно выворачивает изнутри, наполняет тело ядовитым веществом, заставляя потеть, метаться, невольно стонать.

— Нравится тебе, сука? Получаешь удовольствие?

— Нет, нет, — морщусь от излишне глубокого толчка. Член так глубоко, что, кажется, хочет проткнуть меня насквозь. Но я лишь выгибаюсь, мельком смотрю, как его чудовищный агрегат видно под моим плоским животом, как он ходит там внутри, двигаясь резко и часто, выдавливая из меня уже не стон, а чертов крик.

— Как в тебе хорошо, блять, ты как будто всасываешь мой член… Кончать будешь?

— Да пошел ты! — кричу в сердцах, а он только скалится. Начинает двигаться так быстро, а потом резко замирает, вытаскивает член и обильно поливает мое измученное тело. И тут я замечаю кровь. Ее много, она буквально покрывает его член по всей длине, вытекает из меня вместе с собственными соками.

— Вымойся, я потом еще приду, — встает он с кровати, берет штаны и выходит за дверь, оставляя меня одну. В полном раздрае от того, что только что произошло… Я закрываю дрожащими руками лицо, чувствуя, как проваливаюсь в яму, пробиваю дно самоуважения. Я же ненавижу его, как секс с ним мне вообще мог даже на минуту понравиться? Ублюдок…

— НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!

В ответ я слышу лишь тишину. Остаюсь одна в огромной комнате, от запаха в которой начинает тошнить.

Сижу на кровати, чувствуя, каким тяжелым, словно свинцовым, стало тело. Я будто потеряла способность двигаться, говорить, думать. Всё еще не верю. Просто не могу поверить, что это произошло со мной. Не с героиней какой-нибудь дешевой драмы, которыми зачитывается Алена, а со мной.

Чем я это заслужила? Своей упорной работой? Правильным воспитанием? Нежеланием подчиняться требованиям незнакомого мужчины? Мужчины, который только что грубо взял меня силой.

Тело всё еще горит от трения, которое буквально перечеркнуло всё, что я знала о сексе. Я должна была испытывать только боль, но мне… почти понравилось. И от этого еще гаже. Жаль, очень жаль, что меня не стошнило прямо на него. Вряд ли бы он тогда продолжил.

Может, больше и не придет. Он ведь взял, что хотел. Унизил, как только мог. Выжег каленым железом любые, даже самые крошечные ростки симпатии к себе. Ничтожество. Ублюдок.

В дверь раздается стук, и я в панике поглубже зарываюсь под одеяло.

Никто не спрашивает разрешения войти. В комнату молча заходит женщина с подносом и ставит его на письменный стол.

— Если вам что-нибудь понадобится, скажите охране за дверью. Меня зовут Светлана.

Она кажется милой, простой. Может, она мне поможет?

— Охране? То есть… я не могу уйти?

— Это вряд ли, Полина Олеговна. Может, хотите чего-нибудь расслабляющего? Шампанского?

Споить меня решил?

— Не надо. Вы понимаете, что ваш хозяин держит меня здесь незаконно? Если вы дадите мне телефон…

— Милочка, я получаю тут такие деньги, что могу обеспечить двоих детей и внуков. Так что мне абсолютно наплевать, что такого ты натворила, раз он запер тебя здесь. — Но я ничего не сделала! Ничего! — ору я во всю силу легких.

Слетаю с кровати, но успеваю лишь впечататься в дверь, которая захлопывается прямо перед моим носом.

— И сколько я тут буду торчать⁈

Взгляд падает на поднос, уставленный едой. В ярости я сметаю его со стола. Смотрю, как разлетаются по сторонам картошка, мясо, салат; как сок проливается на светлый ковер и мое порванное платье. Такое же порванное, как и моя душа. Со стоном опускаюсь на пол, обхватывая себя руками.

Я не хочу здесь быть! Я не хочу тут находиться!

— Дубровский! — кричу я сквозь злые слезы.

Но в ответ — лишь тишина, нарушаемая моими судорожными рыданиями. Так я и засыпаю прямо на полу, свернувшись в позу эмбриона.

Прихожу в себя, когда за окном уже совсем темно. Вокруг всё та же размазанная еда, и я лежу прямо в ней.

До чего я докатилась, Господи… Кожа всё еще горит от его фантомных касаний. Едва поднимаюсь на дрожащих, как после многочасовой репетиции, ногах и плетусь в ванную. Поворачиваюсь к зеркалу и в ужасе застываю.

— А-а-а!

Это не я. Просто не я. Под глазами черные потеки от туши, помада размазана по щекам, а на лице… застыла белесая корка с кровавыми полосами. Я быстро отворачиваюсь, трясущимися руками открываю кран и сразу встаю под ледяные струи. Постепенно делаю воду всё горячее, пока не начинаю мыться почти в кипятке.

Долго, очень долго отмываю тело. Остервенело скребу кожу мочалкой и мылом до красноты, до саднящей боли. Словно это поможет смыть грязь и перестать думать о тех пугающих ощущениях, которые я испытала впервые в жизни.

«Хочешь кончить?» — Нет! Нет! Нет! — кричу я сквозь шум воды, которая нескончаемым потоком бьет по плечам.

Но мое тело… оно словно мыслит по-своему, живет своей отдельной жизнью. Между ног всё еще сладко и мучительно ноет. Пальцы сами собой тянутся вниз. Скользят по мокрым складкам, касаются там, где впервые в жизни вспыхнул этот странный, пугающий огонь.

Духота, нехватка воздуха рядом с ним — это было то самое возбуждение. Самое грязное, животное возбуждение. Обычный первобытный инстинкт слабой самки рядом с доминирующим самцом. Базовый инстинкт размножения, не более. Просто подсознательный способ побороть животный страх рядом с таким опасным хищником. Защитная реакция организма на неминуемую угрозу.

Это логическое объяснение немного успокаивает. Дает понять: я отреагировала так не потому, что хотела этого монстра. Просто у тела не было выбора. Так сработала физиология, заранее предчувствуя насилие.

Из ванной я выхожу, плотно завернувшись в махровое полотенце. Прохожусь по комнате, поднимаю с пола свое платье, но его уже не наденешь — ткань безнадежно испорчена.

Стучу в запертую дверь, но никто не откликается. Стучу громче, начинаю бить ногами.

— Светлана! Дубровский! Кто-нибудь! Выпустите меня!

Ублюдки. Какие же жестокие ублюдки!

Оборачиваюсь к кровати — неплохо было бы лечь и хоть немного набраться сил. Но постель выглядит омерзительно: смятые простыни, кровь вперемешку с выделениями, словно чья-то больная картина в стиле абстрактного искусства, иллюстрирующая насилие.