— Я хочу тебя, как и раньше. Но меньше всего мне хочется добивать твою психику новым половым актом. Тебе нужно переждать.

Слова бьют наотмашь. Воздух в легких мгновенно заканчивается, а гул мощного мотора внезапно кажется оглушительным. В голове пульсом начинает биться одно-единственное слово.

— Стой, стой, «новым» половым актом? — мой голос срывается, звучит хрипло и жалко. Я впиваюсь ногтями в кожаную обивку сиденья. — А, по-твоему, сколько их там было⁈

Его скулы каменеют. Желваки начинают ходить ходуном, выдавая то, каких усилий ему стоит держать себя в руках.

— Полин, это меня не волнует. У тебя всё заживет, и мы всё наверстаем.

«Заживет». Как будто речь идет о разбитой коленке, а не о растоптанной в грязь душе. Он говорит это слишком ровно, слишком правильно, и от этой холодной отстраненности меня накрывает слепая паника. Он не верит мне. Он думает, что меня пустили по кругу.

— Остановите… Остановите машину! — кричу я, почти срываясь на визг.

Водитель бросает короткий взгляд в зеркало заднего вида, послушно тормозит у обочины и, не говоря ни слова, тактично выходит на улицу. Хлопок тяжелой двери отрезает нас от остального мира, оставляя с Богданом наедине в звенящей тишине салона, пропитанного запахом дорогой кожи и его терпким парфюмом.

— Полин, не надо мне ничего доказывать, — глухо рычит Богдан, стискивая челюсти.

Но я не слушаю. У меня перед глазами пелена. Дрожащими, непослушными пальцами я тянусь к нему, пытаюсь расстегнуть его ширинку. Я хочу достать его член и сесть на него прямо здесь, прямо сейчас, на этом чертовом заднем сиденье. Чтобы он вошел в меня. Чтобы он сам понял, почувствовал, что я всё такая же тугая, что до меня никто не добрался! Мне это жизненно необходимо, иначе я просто сойду с ума.

Звук расстегиваемой молнии режет слух, но в ту же секунду Богдан жестко перехватывает мои запястья. Его пальцы смыкаются на моих руках, как стальные капканы, и он резко отталкивает меня назад.

— Хватит, я сказал! — его голос гремит, заполняя собой всё пространство. — Сначала ты придешь в себя, а потом мы вернемся к этому разговору.

— Тебе противно, да⁈ — меня трясет крупной дрожью, из глаз брызгают злые, горячие слезы обиды. Я выплевываю слова ему в лицо, желая ударить как можно больнее: — Ты уверен, что меня там насиловали, и тебе теперь брезгливо! Ведь насиловать меня можешь только ты сам!

Он замирает. В его глазах вспыхивает темное, опасное пламя, от которого раньше я бы вжалась в сиденье, но сейчас мне нечего терять.

— Полина, что ты от меня хочешь? — чеканит он каждое слово, тяжело дыша.

— Чтобы ты сказал правду! Противно⁈

— Да! — рявкает он так, что я вздрагиваю. — Мне нужно время, тебе нужно время, нам обоим нужно время!

Слово «Да!» бьет меня под дых. Воздух окончательно выбивает из легких. Значит, я была права. Я для него теперь — испорченная вещь. Грязная. Сломанная.

— Я хочу развод.

Слова слетают с губ быстрее, чем я успеваю их осознать. Они падают между нами, как куски льда.

— Полин, прекрати нести чушь! — он подается вперед, нависая надо мной темной скалой. — Я не дам тебе развод.

— Дашь, — я зло вытираю слезы тыльной стороной ладони, глядя в его зеленые, горящие яростью глаза. — Ты и сам будешь счастлив от меня избавиться. Ты надеялся, что вернешь свою невинную балерину, а вернул потасканную девку из притона!

— Всё, блять, не так! — рявкает он, ударив кулаком по спинке переднего сиденья.

— А как⁈ — кричу я в ответ, срывая голос. Грудь ходит ходуном от рыданий. — Я не хочу жить с мужчиной, который меня жалеет! Которому противно ко мне прикасаться!

— Да я пытаюсь быть нежным, блять! — взрывается Богдан. Его терпение лопается, как натянутая струна. — Пытаюсь быть терпеливым, дать тебе время на то, чтобы всё зажило, но ты же просто выводишь меня из себя!

Он рывком дергает меня на себя за ворот рубашки. Ткань натягивается, трещит, а мы оказываемся так близко, что я чувствую жар его тела и сбитое дыхание на своих губах.

— Я стараюсь ради тебя! — выдыхает он мне прямо в губы, и в этом диком рыке слышится неподдельная мужская мука.

— Лучше трахни меня! Докажи, что я еще хоть что-то для тебя значу! — в отчаянии я обнимаю его за шею, вплетая пальцы в его жесткие волосы, и сама прижимаюсь к его твердым, плотно сжатым губам.

Он каменеет. На секунду его рот остается жестким, неподатливым, словно высеченным из камня. А затем Богдан с силой отрывает меня от себя, тяжело, загнанно дыша. Его широкие ладони до боли сжимают мои плечи, удерживая на расстоянии. Он жмурится, отворачивая лицо, и я вижу, как ходят ходуном желваки на его скулах — он отчаянно борется с собой, со своими животными инстинктами, из последних сил пытаясь удержать нас обоих на краю пропасти.

— Не делай этого, Полина, — хрипит он, с трудом проталкивая слова сквозь стиснутые зубы. В его голосе мешаются ярость и мольба. — Блять, не провоцируй. Я же сейчас сорвусь.

— Так сорвись, — по моим щекам снова катятся обжигающие слезы. Наплевав на его сопротивление, я подаюсь вперед и провожу ладонями по его напряженной, как камень, груди.

Это становится последней каплей. Нить его контроля с громким треском лопается. Взгляд Богдана резко темнеет, звереет, всякая рациональность сгорает дотла. Из его груди вырывается глухой, утробный рык.

Его губы обрушиваются на мои, безжалостно их сминая. Поцелуй выходит жестким, злым, отчаянным — со вкусом моих слез и нашей общей боли. Пара мгновений — и я уже лежу на спине, вдавленная в кожаное сиденье тяжелым, раскаленным весом его могучего тела. Я чувствую, как его руки жадно и властно скользят по мне, сминая одежду, доказывая всё то, что я так хотела узнать. И мой страх окончательно исчезает, без остатка растворяясь в его первобытной, сокрушительной силе.

Поцелуй в наказание за мою истерику.

Губы Богдана жгли мои, как клеймом.

Мне тут же становится жарко, душно, невыносимо, словно одежда состоит из ядовитых нитей.

Я почти рву на Богдане его рубашку, а он лезет в ворот моей. Пуговицы летят по салону, словно фейерверк нашего обоюдного желания. Колючего и невыносимого.

Губы сталкиваются, языки переплетаются, слюна смешивается. Мне и хорошо, и больно.

Больно, что пришлось его, по сути, заставить, хорошо, что не отказал. Что гладит меня руками, что стягивает одежду, давая себе лучший доступ.

Меня колотит от эмоций, как от холода.

Я тороплюсь, словно, если не получу его в себя прямо сейчас, то мир взорвется.

Я спешу расстегнуть его ширинку и получить увесистый член прямо в руку.

Погладить, вспомнить, как это, получать удовольствие в объятиях человека, который тобой одержим.

Я не понимала, не осознавала, как мне было это нужно!

Как ничтожен был тот страх, что я испытывала в его доме по сравнению со страхом в том борделе.

Богдан стискивает челюсти, почти рычит, когда я раскрываю ноги шире, когда прижимаю к своей влаге головку его члена.

Приподнимаю бедра для лучшего доступа.

Богдан и не медлит, проникает в меня, медленно раскрывая под свой размер, растягивая меня изнутри.

И вся паника, весь страх, любой стыд тут же сходят на нет, потому что я чувствую, чувствую, как пульсирует во мне желание моего мужчины.

Поцелуй прерывается моим стоном, и Богдан сразу опускает голову, рвет лифчик, захватывая губами сосок на одной груди, на другой груди.

В такой момент любые мои несовершенства кажутся неважными. Сейчас главное только то, с какой страстью и жадностью берет меня Богдан, как он вламывается в мое тело, поглаживая бедро, сжимая ягодицу до боли.

— Богдан, — хриплю, а он вытаскивает член, шлепая меня им по животу.

Смотрит безумно в глаза, целует влажно, сильно. Оттягивает мои волосы, сразу впивается в шею.

Не соображаю почти, просто наслаждаюсь его одержимостью.

Богдан переворачивает меня на живот, шлепает по заднице, оставляя горящий след.