— Поль, придется добежать до вертолета.

Я не сразу осознаю, что слышу голос Богдана. Так близко, что по коже мурашки. И не страх, что могут убить, а страх, что он увидит, какой я стала.

Он пытается содрать с моего лица платок, но я качаю головой. Снимаю с себя остатки веревок. Он хмурится сильнее, хватает меня за руку, и мы бежим по крутому подъему прямо к вертолету, что завис над самой вершиной.

По нам стреляют, кричат что-то на русском вперемешку с иностранным.

— Нет! — кричит мужчина рядом, когда в самого худого попадает пуля. Мужчина, судя по всему отец, поднимает его на руки и несет в вертолет, обливаясь потом. Пока мы поднимаемся в воздух, он пытается держать рану, пытается говорить с ним, но совсем молодой парень просто закрывает глаза, как будто сдаваясь.

Богдан в этот момент смотрит на меня, а я все еще думаю, что это сон, что ничего этого нет. Что я либо уже мертва, либо лежу распятая сотней военных, либо осталась в той же комнате, накачанная наркотой.

— Полин, я тут, посмотри на меня, — он снова пытается содрать с меня платок, но я бью его по руке. Он не должен видеть меня такой. Только не такой.

Он успокаивается, но рассматривает мои руки со всех сторон.

Мы молчим, потому что сейчас обсуждать что-либо, кроме смерти одного из тех, кто меня спас, просто неуважение.

Вертолет долетает до Турции, где нас ждет другой. Мы все вместе долетаем до России, где мы еще несколько часов проводим в больнице. Я все еще боюсь показываться Богдану, а когда он входит в палату, устраиваю настоящую истерику.

Но Богдан тормозит, схватив за плечи и встряхнув. И на самом деле приводит в себя.

— Там парень умер, а тебя волнует, что у тебя лицо в пятнах?

Стыд жжет, словно он дал мне пощечину. Горит лицо, а сердце бьется чаще.

— Не нужно было меня спасать. Надо было там оставить… Никто бы не умер… Никто.

— Все, угомонись, — садится Богдан на стул рядом с моей кроватью. — Я бы никогда тебя не оставил, костьми бы лег, но спас. Поняла?

— Поняла, — шмыгаю я… — Мне так жаль…

— Мне тоже. Но он сам захотел, сам вызвался. Ты не виновата… Завтра поедем на море.

— На море? Зачем?

— Лечить твой псориаз и к врачу, который посмотрит твою ногу. Или ты передумала быть балериной?

Я стараюсь улыбаться, меня должно радовать, что Богдан хочет мне помочь, но тот факт, что он даже не касается меня, дает понять, что теперь у него ко мне осталось лишь чувство ответственности.

А желания больше нет.

Он уверен, что меня использовали там все это время, и теперь ему противно.

Я ему противна.

А доказывать, что я так и осталась чиста, я не буду.

Это бесполезно…

Из больницы меня должны были выписать только через неделю, но я не могла больше оставаться в четырех стенах: накатывали панические атаки, да и мне нужно было присутствовать на похоронах Виталия. Мне нужно было попрощаться с парнем, который отдал жизнь, чтобы спасти меня. Церемония похорон была очень красивой — его отец явно не поскупился.

Сам Арсений ни с кем не разговаривал, соболезнований не принимал, лишь снова и снова глотал виски. Рядом держался Кирилл Соколовский, который тоже был тогда с нами. Чем больше проходит времени, тем сильнее и ярче я вспоминаю события того дня.

Богдан сказал, что, по сути, меня получилось вытащить именно благодаря Кириллу: он знал, как работают такие бордели и как общаться с их владельцами.

Он сам был одним из самых крупных сутенеров в стране. К нему обращались не только за проститутками, но и в поисках жен за границу. Наверное, еще полгода назад я бы высказала свое жесткое недовольство тем, что в моем окружении появились подобные люди.

Но когда оказываешься на той стороне мира, когда проходишь через настоящий ад, всё видится иначе. Всё переворачивается с ног на голову. И тот факт, что меня не успели изнасиловать, к сожалению, не помогает чувствовать себя лучше.

Мы бросаем горсти земли в яму, куда уже опустили гроб. Арсений ревет в голос, как раненый зверь. Соколовский уводит его в машину и только потом подходит к нам.

Богдан жмет ему руку и заглядывает в глаза:

— Он будет в порядке?

— Обязан, если хочет отомстить Воронцову. Красивая она у тебя, кстати, — он переключает внимание на меня. — Если этот старик надоест — звони.

Я невольно жмусь ближе к Богдану, словно этот дьявол с горящими зеленью глазами способен украсть меня прямо сейчас. Впервые за несколько дней я чувствую тяжелую руку мужа на своей талии. Немного дергаюсь, но убрать не даю, крепко сжимая ее своими пальцами.

— Если что-то будет нужно — обращайся, Кирилл. Ты нам очень помог.

— Да будет тебе. Ты мне стабильный доход обеспечиваешь, ради такого не грех и жизнью рискнуть. Ну, а вам — счастья. И трахни ты ее уже, а то будет думать, что ты ее больше не хочешь, — нагло усмехается этот дьявол, а потом, махнув рукой, уходит восвояси.

Богдан чуть крепче сжимает мою талию и ведет к машине, на которой мы приехали. Помогает усесться на пассажирское сиденье. Теперь каждый мой шаг сопровождается глухой болью, а нога с трудом сгибается.

Я стараюсь гнать от себя слова Кира, потому что, скорее всего, он прав. Богдан просто потерял ко мне интерес. Но спросить об этом прямо я не могу — боюсь услышать ответ.

— Мы сейчас сразу в аэропорт? Я бы хотела навестить отца и баб Веру.

— Не вопрос, — он привычно утыкается в свой рабочий планшет, а я прислоняюсь головой к стеклу и сглатываю ком в горле. Раньше мы не разговаривали, но хотя бы занимались сексом, постоянно целовались, а теперь я для него — лишь досадная неприятность.

Мы приезжаем в дом отца. Он встречает меня на пороге и выглядит так, словно находится на грани обморока. Долго обнимает, отпаивает горячим чаем, расспрашивая в мельчайших подробностях о том, что произошло.

— Я сам хотел ехать с Богданом, но он меня не взял. Я бы пригодился! Я умею стрелять!

— И, возможно, сегодня мы бы хоронили и тебя, Лень, — сухо обрывает Богдан. — Радуйся, что дочь невредима. От тебя большего и не требуется.

Муж отходит в сторону, чтобы ответить на телефонный звонок, а я беру в свои руки холодные пальцы отца.

— Это ты заставил его поехать меня спасать?

— Да ты что? Нет, конечно! Он сам шпионил, вычислял, кто мог это сделать. И подругу эту твою нашел.

— Подругу?

— Ну, не подругу. Ту девушку из балета, которую ты всё время обходила. Вот она с этим бандитом Воронцовым и связалась. А у него давно зуб на Богдана. Короче, нашла коса на камень.

— А где эта девушка сейчас? Ее не убили?

— Она оказалась в той группе девушек, которых мы привезли в обмен на тебя, — раздается за спиной голос Богдана, и я вздрагиваю. — Есть вещи, которые прощать нельзя. Ужинать будем?

Мы молча едим в столовой, каждый думая о своем. Лишь иногда отец и Богдан перебрасываются короткими фразами о рабочих моментах, в которые я никогда не вникала. Впрочем, я раньше не задумывалась и о том, как легко можно умереть.

Как легко можно оказаться рабыней в восточном борделе. Этот опыт породил внутри липкий страх, заставляющий теперь постоянно оглядываться.

После встречи с отцом мы отправляемся в область. Богдан снова с головой уходит в работу, а я лишь думаю о том, что больше не хочу бояться.

— Может, тебе с психологом поговорить? — предлагает муж, словно читая мои мысли.

— Нет. Я просто думаю о том, как легко меня выкрали.

— Воронцов и так развязал войну. Больше он рисковать не будет. У него тоже есть слабые места.

— И что же это за места?

— Жена. Женщина на корабле — всегда не к добру, — усмехается он, поворачивая ко мне голову.

— Не хочу я к психологу. Мне кажется, баб Вера куда быстрее вставит мне мозги на место.

— Пожалуй, что так, — он вдруг опускает тяжелую руку мне на колено.

Сквозь тонкую ткань брюк его ладонь обжигает. Я дергаюсь всем телом, словно от удара током, но заставляю себя выдержать его прямой, потемневший взгляд, хотя так и тянет отвернуться, спрятаться. В полумраке салона его лицо кажется высеченным из камня, но в глазах плещется что-то незнакомое. Осторожность? Жалость? От этого становится только тошнее.