Жарко, хорошо, приятно. По разгоряченной спине стекают капельки пота. Оказывается, в том, чтобы танцевать полностью обнаженной, есть своя неповторимая прелесть.

Я небрежно прикрываюсь простыней от Светланы и смотрю, как она раскладывает на столе блюдо с мясом, молодой картофель, свежие овощи и ставит два бокала для вина.

После интенсивной тренировки меня всегда мучает зверский голод. И если последние два дня я клевала как птичка, то сегодня, кажется, готова съесть слона.

Светлана уходит, а я поправляю помаду, волосы и сажусь за стол, специально чуть отодвинув стул, чтобы Дубровский увидел меня во всей красе.

Ему же именно это нужно? Чтобы я добровольно отдала свое тело в его полное владение без жалких попыток прикрыться?

Время тянется, как натянутая струна нервов, готовая вот-вот лопнуть.

Семь двадцать, а его всё нет.

Обманщик. Ему нравится меня мучить. Понятно, что он уже не придет.

Ну и пошел он!

Я зло тянусь за вилкой, но в этот момент дверь открывается, и на пороге появляется хозяин дома в простых домашних брюках и свободной рубашке. Он не выказывает ни капли удивления моему обнаженному виду — просто запирает дверь и откупоривает бутылку вина.

— Неприятно было ждать?

Ах, вот оно что. Он наказывает меня за мои прошлые опоздания. Решил примерить на себя роль строгого воспитателя. Что ж, этим можно воспользоваться.

Дубровский разливает рубиновую жидкость по бокалам и кивает на мой:

— Пей.

Я редко употребляю алкоголь, но сейчас он может стать отличным допингом. Беру бокал, стекло которого слегка запотело от прохладного вина, и подношу к губам. Делаю глоток, чувствуя терпкий, насыщенный вкус.

— Шато Лафит. Тысяча семьсот девяносто седьмого года.

— Любите вино?

— Эксклюзивное — да. Как хорошие коньяки или скотч.

— Вкусное, но чуть горьковатое.

— Хорошее вино другим быть и не должно. Допивай до дна.

Я хочу возмутиться. Хочу отвернуться и не смотреть в его ледяные, пустые глаза, в которых нет ни капли света. Но я должна до конца отыграть свою роль покорной марионетки, чтобы выбраться из этого ада.

Опрокидываю в себя остатки, закашлявшись от резкого глотка. Капли вина стекают по подбородку, падают на обнаженную грудь, холодя разгоряченную кожу, особенно там, внизу живота. Я перехватываю темный, голодный взгляд Дубровского и понимаю: ему чертовски нравится смотреть, как по моей белой коже стекает темно-красный напиток.

Ладно. Попробуем сыграть по-крупному.

Я медленно встаю. Беру со стола открытую бутылку. Смотрю, как Богдан делает глоток из своего бокала, а затем плавно обхожу стол, уставленный блюдами, к которым мы так и не притронулись. Делаю еще шаг вперед, чувствуя, как меня начинает колотить от дикой смеси страха и возбуждения. Он может грубо оттолкнуть меня. Может просто встать, выйти и оставить меня одну. Но сейчас его самого сжирает темное любопытство: что же такого я осмелюсь сделать?

Подхожу вплотную. Упираюсь своими коленями в его, чуть протискиваясь между ног.

Он сразу расставляет ноги шире, и я отчетливо вижу, как натянулась ткань на его паху. Нервно сглатываю, потому что желание зажмуриться и сбежать становится почти невыносимым. Но сейчас нельзя отступать. Сейчас нужно укротить это чудовище.

Дубровский хмурится, чуть подается вперед на стуле, словно ему вдруг стало тесно.

Я слегка запрокидываю голову, высунув язык, и начинаю лить на себя вино тонкой струйкой. Рубиновые капли заливают мое лицо, шею, грудь. От контраста температур мурашки тут же покрывают всё тело, а Дубровский следит за этим потемневшими, расширившимися зрачками.

— Уверена, так вино будет еще вкуснее.

— Сука… — хрипло выдыхает Богдан.

Он резко сводит бедра, заключая меня в стальной капкан. Грубо хватает за волосы, запрокидывая мне голову, и начинает жадно слизывать вино — от самого паха, поднимаясь языком к груди. Я продолжаю лить вино на себя, а он жестко приникает губами к моим соскам, втягивая их до острой, простреливающей боли. Но я терплю. Потому что, помимо боли, вся эта безумная сцена вызывает дикий, неконтролируемый прилив жара к самой интимной части моего тела. И именно к ней присасывается Дубровский, одним рывком усадив меня на стол и предварительно смахнув с него всю посуду с едой.

Да, он пришел сюда поужинать. Но главным блюдом в этом меню оказалась я.

Он намертво вцепляется в край столешницы, подтаскивает стол ближе к себе, жадно вжимаясь лицом в мою пульсирующую киску, и сипло приказывает:

— Лей еще…

Сколько раз я представлял, как она стонет в моих руках. Знаю, что притворяется. Чувствую фальшь в этой ее игре с вином, в покорном взгляде, но всё равно беру. Слизываю, чувствуя, как сладко эти два вкуса смешиваются, создавая нечто уникальное.

Знаю, что она ненавидит меня и будет делать всё, чтобы выбраться, даже играть в соблазнение. Запереть бы ее за это в подвале на пару дней. Но я пользуюсь моментом. Наслаждаюсь этой ложью как самым изысканным лакомством.

С ухмылкой поднимаю глаза, чтобы видеть, как она стыдливо терпит эту пытку, пока я ввожу в нее пальцы, продолжая ласкать клитор языком. Она играет, а я не собираюсь отказывать себе в удовольствии поучаствовать.

Зачем себе хоть в чем-то отказывать?

Ее спасает только то, как отзывчиво тело реагирует на любое мое прикосновение. Какой разительный контраст с той ледяной Арктикой, которую она демонстрировала раньше. Теперь Полина — сплошные тропики. Жаркая, влажная, опасная. И мысль, что такая она только для меня, что никто и никогда не видел ее вот такой жадной до секса, сносит последние остатки сдержанности.

Никто не гладил, никто не чувствовал, никто… И от этой мысли становится так приятно, что довольная ухмылка сама по себе расползается по лицу.

Тяжело дыша, поднимаюсь на ноги, стягиваю боксеры и обнажаю уже до боли твердый член. Сердце стучит в груди так бешено, что этот стук кажется единственным звуком в тишине нашего синхронного дыхания. Прерывистого и горячего. Я заглядываю в ее глаза и ищу признаки лжи. Их много. Но в одном она соврать не может — в том, как ей нравится происходящее прямо сейчас.

Руками раздвигаю ее бедра в стороны, приставляя головку к влажным половым губам, обильно политым вином. Таким же дорогим, как и девушка, застывшая в предвкушении.

— Пей из горла, — киваю на ее руку, и она тут же подносит бутылку к губам. Наклоняет, набирая немного в рот. — Не глотай. Иди сюда.

Провожу головкой по скользкому стыку створок, дергаю Полину за волосы на себя, жестко прижимаясь к ее губам. Она понимает с полуслова, вливая в меня уже потеплевшее вино. Проталкиваю язык, жадно целую. Вкусно, когда слюна смешивается с терпким алкоголем. Полина сама отвечает с жадностью, словно ее кожа впитала приличный градус и позволила разуму расслабиться.

Медленно толкаю член в узкую щель… Блять, почему с ней каждый раз как первый? Как в пекло, в котором хочется сгореть дотла.

И каждый раз возникает стойкое ощущение, что я там просто застряну — настолько всё тесно. Но похоть сильнее инстинктов: я подаюсь бедрами вперед, заполняя Полину наполовину. Она судорожно выдыхает, кусает нижнюю губу, но упорно не отводит взгляд. А я вижу, как медленно, но верно ее импульсивный стыд сменяется чувством принятия и унижения.

Полинка не может сопротивляться мне. Но самое главное — она не может сопротивляться самой себе. Слабая, безвольная дура, которая сжимает ногами мои бедра, словно утягивая в себя до самого конца. Теперь я целиком внутри, но вытаскивать не спешу, наслаждаясь этой острой, сладкой болью, когда ее нутро стягивает меня со всех сторон, а дыхание замирает на перепутье. Между адом и раем.

Спустя, наверное, целую минуту отвожу бедра назад, глядя вниз, на то, как ствол блестит от белесой влаги, капающей прямо на пол и смешивающейся с пятнами вина.

Мне в голову тоже ударяет градус, потому что иначе я не могу объяснить, почему так медлю, скользя внутри нее так степенно и плавно.