— Три.

— Два.

— Два с половиной. Ни тебе, ни мне.

— Да за два с половиной года ты так изучишь мое тело, что со скуки помрешь…

— Не дождешься.

Мы отстраняемся друг от друга, когда к столику подходит официант и приносит заказ. Я сметаю свою еду так, словно меня месяц морили голодом. Как раз вовремя: к нашему столику подходит юрист.

Он с серьезным видом фиксирует все наши условия.

— Какую сумму зафиксировать на ежемесячное содержание и обновление гардероба супруги? — спрашивает он, наконец поднимая голову от ноутбука, по клавиатуре которого только что строчил с пулеметной скоростью.

— Гардероб? — я растерянно смотрю на Богдана. Понятия не имею, сколько это стоит.

— Пиши миллион в месяц, с возможностью увеличения по запросу супруги, — невозмутимо диктует Богдан.

Я давлюсь кофе, едва не проливая его на белоснежную скатерть. Это совершенно другой уровень жизни, астрономические траты, абсолютно мне неведомые…

— Нормально всё? — усмехается Богдан.

— Да… Я только хотела спросить насчет… — я неловко наклоняюсь ближе к нему. — Интима.

— А что с ним не так?

— Я бы хотела прописать…

— Ну уж нет, дорогая. Условия в этой сфере ставлю я.

— Эм… И какие же?

— Никаких запретов между нами. И никакого стеснения.

Я не могу сдержать нервного смешка, потому что стеснение — это единственное чувство, которое я перестала испытывать в его присутствии уже очень давно.

Мы подписываем бумаги, затем возвращаемся в палату навестить проснувшегося отца. А оттуда направляемся прямиком в ЗАГС. Богдан всё организовал: нас расписывают в ускоренном режиме. Конечно, в детстве я мечтала совсем не о такой свадьбе. Но, пожалуй, шикарное кольцо с чистейшим бриллиантом, которое я уже видела раньше на дне рождения отца, способно слегка скрасить этот момент. Очень даже сильно скрасить.

— Можете поцеловать невесту, — торжественно объявляет регистраторша.

Я боюсь поднять глаза на Богдана… Это просто договорной брак, Полина. Коммерческая сделка. Между вами никогда не будет любви. Но когда я неуверенно приподнимаюсь на мысочках, а Богдан властно наклоняется, захватывая мои губы в сладкий плен, в голове бьется только одна мысль: этот поцелуй кажется мне настоящим. Искренним. И до одури желанным.

Богдан откровенно забывается. Он не отпускает мои губы непозволительно долго, жестко сминает мои ягодицы, оттягивая ткань простых джинсов. По-хорошему, мне нужно отстраниться и остановить его, но мой собственный мозг просто отключается… Иначе как объяснить то, что я сама нетерпеливо дергаю пуговицы на его белоснежной рубашке, с наслаждением втягивая носом едва уловимый запах солярки, который ему так чертовски идет?

— Кхм-кхм! — возмущенно прерывает нас работница ЗАГСа.

Богдан нехотя отрывается от моих губ и рявкает на женщину:

— Выйди.

— Что⁈ Молодой человек, у нас тут государственное учреждение, а не бордель, между прочим!

— Вежливее, Богдан… — сдавленно прошу я, пряча горящее от стыда лицо у него на груди и невольно прикусывая жесткие волоски на открытой коже.

Богдан молча достает из внутреннего кармана пиджака толстую пачку купюр и бросает на стол.

— Вот. Этого должно хватить, чтобы вы закрыли кабинет на полчаса и сходили по магазинам.

Женщина мгновенно сметает деньги, и вскоре за ней тихо щелкает замок. А я в следующую секунду оказываюсь в воздухе, затем на прохладном казенном столе, пока Богдан с глухим, звериным рычанием стаскивает с меня джинсы.

Помешательство.

Безумие.

Одержимость.

Все эти слова и сотни других эпитетов, которых я отродясь не знал, вертятся на языке. Том самом языке, которым я сейчас, словно ножом, режу ее чувствительную кожу от шеи до самой груди. Я открываю ее для себя, с треском разорвав на ней какую-то дешевку… Эти жалкие шмотки смотрятся на ней так смешно и нелепо.

— Богдан! — испуганно пищит она, но не отталкивает.

Наверное, впервые отвечает именно так, как мне хотелось с самого начала. С того самого момента, как я впервые увидел эту горделивую сучку, смотревшую на меня как на прислугу.

Играет ли она сейчас, или реально хочет того, что между нами происходит?

Блять, да сейчас на это абсолютно плевать.

Плевать на всё, кроме ее хриплого стона, который она издает, когда я языком нахожу напряженный сосок. Провожу по нему, наблюдая, как он влажно блестит в ярком свете казенных ламп.

Грубо оттягиваю вторую чашечку лифчика вниз, освобождая вторую горошинку. Тут же с жадностью втягиваю ее губами. Сильно, даже чуть болезненно, чтобы она каждой клеточкой прочувствовала, как сильно, блять, мне это было нужно.

Может, сказывается стресс этого ебаного месяца. Месяца, когда я не то что трахаться не мог — даже пить нормально не получалось, потому что всегда был наготове сорваться в лес и продолжить поиски своей сбежавшей балерины.

А она уже под кожей. Незаметно забралась глубоко внутрь, как заноза, с которой просто смирился. Привык, что жить без нее больше не можешь.

Моя.

Моя.

Только моя!

Веду губами выше, грубо сминая руками влажную от моих слюней грудь.

Ловлю ее очередной стон своими губами, проталкиваю язык сквозь стиснутые зубы. Напористо давлю, заставляя пустить меня глубже, давая ей четко понять, кто хозяин этого сладкого ротика. Кто хозяин ее тела… Ее жизни…

Плевать, что она продалась. Плевать, что я ее, по сути, купил. Плевать, что в договоре прописаны жалкие два с половиной года…

Она никуда и никогда от меня не денется.

Балет бросит, ребенка мне родит — и этот срок автоматически станет пожизненным.

Жадно целую, по-хозяйски вылизываю ее рот изнутри, снова и снова сталкиваясь с ее языком. Отвожу голову назад, любуясь раскрасневшимися щеками, припухшими, зацелованными губами и ниточкой слюны, что тянется между нами.

Подхватываю эту ниточку пальцами и проталкиваю ей в рот… Сразу два пальца. Чтобы облизала. Чтобы показала, как умеет сосать.

— М-м-м, — она закатывает глаза, судорожно царапая меня сквозь ткань рубашки.

Ее ладони нетерпеливо скользят по моим плечам, по спине, добираясь до края, туго заправленного в ремень. Вытягивает ткань с небывалой для ее тонких рук силой, дергает наверх и стягивает рубашку через мою голову. Ведет горячими ладонями по моим мышцам, заставляя их сокращаться, словно от холода.

Вынимаю свои мокрые пальцы из ее рта. Веду ими вниз, оставляя блестящую дорожку влаги вдоль ложбинки между грудей, по плоскому животу — прямо к поясу спущенных джинсов. Легко просовываю руку под кружево белья, находя шелк ее горячей, пульсирующей киски.

Сразу, без лишних прелюдий, вгоняю пальцы в ее мокрую тесную щель. Смотрю, как мгновенно расширяются зрачки Полины, как она до крови закусывает губу.

Вытаскиваю пальцы так же резко и на ее изумленных глазах пробую ее соки на вкус. Этот вкус такой же идеальный, как и она сама сейчас — с горящими щеками и слипшимися от недавних слез ресницами.

Она сама дергает меня за шею на себя, целуя и пробуя собственный вкус на моих губах.

Мы жадно делимся слюной, скользим языками, чуть замедляя темп и предвкушая совместное падение в эту грязную похоть, которой, кажется, оба безнадежно заболели. Потные, разгоряченные, отчаянно жаждущие слиться воедино.

Руки уже живут своей жизнью: мои окончательно стягивают с ее ног джинсы вместе с бельем, ее пальцы — судорожно и неумело расстегивают мой ремень и ширинку.

Но стоит моему налитому кровью члену вырваться из боксеров, как она вдруг испуганно сводит бедра, прикрывая свою сочную дырочку ладонью. Я с размаху упираюсь головкой в тыльную сторону ее руки…

Очень, блять, вовремя опомнилась.

— В чем дело? — хриплю я.

— Просто ты такой большой… и когда ты начинаешь, мне всегда больно, — сбивчиво шепчет она.

Да, раньше я с ней не церемонился. Таранил жестко, не обращая внимания на ее крики, просто потому, что от одного вида тела, которое я наконец-то забрал себе, напрочь сносило крышу…