И я очень боялась места, где находилась, людей, что смотрели на меня как на музейный экспонат.

Самое ужасное было в том, что я хромала. Скорее всего после перелома нога неправильно срослась.

Это просто убивало, не давало нормально думать, логически мыслить, спасая свою честь.

— На меня смотри, Русская, — покрытая женщина говорила со мной на ломаном русском, осматривала со всех сторон, вынося вердикт.

— Худая и страшная, но сойдет для солдат. Отведите ее помыться, потом в общий зал.

Есть хоть малейший шанс, что меня не убьют, если я откажусь? Если начну выказывать агрессию.

— Мой муж заплатит за меня много денег. Очень много денег. А если вы отдадите меня солдатам, то он вырежет тут каждого. Даже детей твоих не пожалеет, — смотрю прямо на женщину с тяжелым взглядом. Она раскрывает глаза от ужаса, переводит их на мою проводницу. Что-то говорит ей на незнакомом языке. Потом кивает на меня.

— За тебя уже заплатили.

— Мой муж заплатит больше, — паника захлестывает волной. Ежусь, как от холода, хотя тут и дико жарко.

— Я не буду ссориться с тем, кто за тебя заплатил.

— Тогда ты умрешь, — пожимаю плечами, а она подходит ко мне и бьет по лицу с такой силой, что я улетаю на землю, поднимая пыль. Это место больше похоже на пещеру, хотя я и понимаю, что эти неровные стены возводил человек. Тут пыльно, и мне дико хочется пить. А еще я чувствую, как тело нуждается в еде и витаминах. Волосы висят безжизненными паклями, а на лице образовались густые корки грязи.

Меня отводят в прачечную, где стоят много обнаженных женщин и стирают свою одежду.

— Мойся, тебе выдадут одежду.

Я заглядываю в чан с мыльной водой, в которой, судя по всему, только что стирали. Смотрю на свои руки, которые покрылись странными пятнами. Кожа буквально ссохлась, а кое-где потрескалась.

Как легко, оказывается, потерять красоту.

Оказывается, корка на лице — это совсем не грязь, а какая-то кожная болезнь, которая не смывалась водой.

И тут вдруг одна из женщин показывает на меня пальцем и кричит что-то на другом языке. Другие женщины бегут ломиться в дверь, тоже тыча в меня пальцами.

Я не понимаю, почему у них такие испуганные лица, словно я проклята. Заглядываю в мутное зеркало, прижимая руки к лицу, потерявшему красоту.

Тут же прибегает женщина, которая говорила, что за меня заплатили, и внимательно осматривает лицо.

Дергает за руку.

— Сколько проблем с тобой.

— Почему они кричали?

— Твое лицо и руки. У нас это считается печатью смерти. Мне только тут резни не хватало. Останешься пока тут. Найду на тебя покупателя. Чертова принцесса, — пихает она меня за дверь в комнату, в которой гораздо чище. Хотя помещение настолько маленькое, что тут еле помещается кровать, стол. — Выходить тебе отсюда можно только на балкон.

Тут же приходит женщина, которая делает мне ванну. После нее мне показывают балкон, где мне нужно лежать на солнце.

Я мало что понимаю, но одно знаю точно, моя кожная болезнь помогла мне избежать изнасилования солдатами.

Я мало ем, много сплю, но хромать не прекращаю. Пытаюсь танцевать, делать какие-то упражнения, но каждый раз боль в ноге тормозит попытки.

Стоит выйти на крошечный балкон, чтобы просто размять ноги, которые затекали от постоянного сидения, как сразу начинают свистеть солдаты, а из комнаты рядом постоянно доносятся крики женщин. И днем, и ночью. К своему ужасу, к этому я легко привыкла. Словно к пению птиц в клетке.

Мои корки рассасываются, но не проходят, руки порой даже кровят, как и пальцы на ногах…

Но мое уродство не дает надежду, что меня не тронут. Чем больше проходит времени, тем сильнее я понимаю, что близится час, когда меня кому-то отдадут, когда я перестану быть, как это правильно говорить — проклятой.

— Отдохнула, русская шлюха? — заходит она однажды на балкон и пялится на меня. — Тебя забирает один из местных террористов. Отчаянный, любит играть со смертью. Слава среди солдат о тебе пошла все дальше. Хорошо, что мы тебя не убили. Я заработаю на тебе много денег.

Я молчу, иногда думаю о том, чтобы убить себя. Иногда думаю о том, что Богдан за мной не придет. Что, может быть, он даже рад, что я исчезла.

Отчаянье и бессилие перед реалиями жизни оказывают ужасное влияние на нервную систему, она постоянно дает сбой. И я решаю, что если и с тем террористом не удастся договориться, то я лучше убью себя, чем превращусь в одну их тех сумасшедших, которые орут днями и ночами, потому что солдаты ходят к ним бесконечно.

Страшно, что такое может произойти и со мной. Страшно, что вся эта толпа солдат ворвется и будет рвать меня на части.

В день, когда меня должны были перевести, я снова молилась. Прямо как учила баб Вера. Казалось, что это бессмысленно, говорить с тем, кто тебе не отвечает. Но становилось легче, словно тут рядом сидит ангел — хранитель.

Вечером перед днем, когда за мной должны приехать, в наш мир врываются несколько людей в незнакомой военной форме. На их лицах маски, а рядом несколько девушек самых разных мастей.

Один из них снимает маску и откровенно флиртует с самой главной Назидой. Странно, но она, оказывается, умеет улыбаться. Забирает девушек, которые вообще не понимают, где они и куда их ведут. Гостей мужчин она ведет в сторону большого дома, где отдыхают ее гости. Они бывают редко, да и я стараюсь не показываться им на глаза.

Смотрю со своего крошечного окна на эту странную четверку, потом вдруг один из них оборачивается и смотрит прямо туда, где я стою.

Сердце заходится от волнения… А вдруг это… Да нет, не может быть! Я уже перестала верить, что кто-то меня спасет, тем более Богдан, для которого я была не женщиной, а телом. Лишь телом.

А теперь еще и страшным телом. Хромоногая с кожной заразой. Нет больше той балерины, которую он когда-то захотел…

— Повезло тебе, купили тебя, — слышу голос Назиды, тут же забиваясь в угол. Как оказывается легко полюбить место заточения, если там за дверью ждет участь гораздо хуже.

— Я не пойду, лучше убей.

— Твоя зараза не проходит, держать тебя здесь просто так у меня больше нет причин.

— Так убей! Я не стану шлюхой, не стану!

— Господи, девочка, знаешь, сколько раз я такое слышала, а потом они сами набрасываются на мужские члены, потому что в жизни у них нет больше ничего?

— У меня есть балет, я хотела стать балериной.

— Ну, попроси одного из твоих новых хозяев, может, они тебе включат «Лебединое озеро»?

Сука, господи, она еще и смеется надо мной!

— Забирайте.

В комнату входит ее охрана. И как бы я ни билась, они легко связывают, вставляют в рот вонючий кляп и выносят из моего убежища, из места, где я даже начала чувствовать себя в относительной безопасности.

Мычу в кляп, реву белугой, закрывая глаза и представляя себя где угодно, только не в этом аду. Например, в объятиях Богдана, таких надежных…

И мне было мало. Всего. Его внимания. Разговоров с ним. А сейчас я просто хочу оказаться в его руках, просто уткнуться в место между шеей и плечом, просто заснуть, чувствуя запах не песка и грязи, а своего мужчины. Только даже если мы когда-нибудь увидимся, то он и не посмотрит в мою сторону.

Он хотел красивую балерину, а на уродливую хромоножку даже внимания не обратит. Слезы текут по моим щекам, а горло сводит от боли. Лучше умереть, лучше просто исчезнуть! Раствориться во Вселенной, как песчинка.

Меня передают в другие руки, которые перекладывают меня в машину, прямо в салон. Все четверо неизвестных солдат садятся следом. И вдруг я слышу русскую речь.

— Давай быстрее, пока они не опомнились.

Не знаю, о чем они, но стоит нам отъехать, как за нами начинается погоня со стрельбой. Меня убирают прямо под ноги, пока двое из них начинают отстреливаться, ругаясь матом так, что вянут уши. Мы заезжаем под гору, где меня вытаскивают, сдирают веревки.