Толчки медленные и тягучие, как растопленная карамель. Дубровский не торопится, садистски наслаждаясь каждой секундой моего унизительного мучения. Мышцы после недавнего оргазма всё еще судорожно пульсируют, сжимая его, делая пространство внутри невероятно тесным и доставляя мучителю еще больше удовольствия.

Грязные, пошлые словечки перемежаются звонкими шлепками по моим бедрам и ягодицам. Мои вскрики от болезненных укусов сменяются его сальными комментариями о моей груди и сосках, которые он безжалостно выкручивает пальцами. Короткие проблески нежности стираются глухими стонами боли и его жестоким смехом, когда он наматывает мои волосы на кулак и грубо запрокидывает мне голову назад.

Он держит меня за горло так крепко, словно вознамерился задушить, и грубо вдалбливается в меня снова и снова. С каждым толчком напор и скорость только возрастают. Амплитуда движений становится меньше, зато бешеный темп заставляет мое тело сотрясаться от ударов, работая на износ, словно на самой жестокой балетной репетиции. Он не позволяет мне даже нормально выдохнуть, намертво заперев в этом порочном круге ада.

Всё заканчивается внезапно. Вот я уже безвольно лежу на смятой простыне, а по пояснице медленно растекается тяжелое влажное тепло.

Я переживу. Я сильная. Мне просто нужно с ним поговорить… Но не успеваю я даже повернуть голову, как за ним с щелчком захлопывается дверь.

Подскакиваю с матраса, но тут же падаю обратно — ноги после этой дикой скачки совершенно онемели и не держат.

— Дубровский! Богдан! Ну поговори ты со мной! — в отчаянии кричу я в закрытую дверь.

Клялась же себе не плакать, обещала не умолять! Но слезы сами собой неудержимым, горячим потоком катятся по щекам, капая на обнаженную, исполосованную его пальцами грудь.

Скотина… Господи, какой же он ублюдок…

В комнату боязливо заглядывает Светлана. Я тут же судорожно натягиваю на себя валяющееся на полу одеяло, чтобы хоть как-то прикрыться.

— Хочешь кофе? — тихо спрашивает она.

Хочется заорать на нее. Или швырнуть в нее чем-то тяжелым, чтобы больше никогда не видеть этого сочувствующего лицемерного лица. Но что это даст? Я только потеряю единственного человека в этом доме, с которым можно хоть перекинуться парой слов.

— А можно… с шоколадкой? — хрипло выдавливаю я.

— Конечно.

Она прикрывает за собой дверь. Я так и остаюсь сидеть на полу, пока наконец не нахожу в себе силы подняться и поплестись в ванную, чтобы в очередной раз попытаться смыть с себя липкие следы Богдана Дубровского.

Он сказал, что я останусь здесь, пока ему не надоем. А еще он пообещал, что вышвырнет меня, как только я сама начну умолять его о сексе.

Балет научил меня быть актрисой, но смогу ли я сыграть такое? Изобразить дикое влечение и страсть к тому, кому всей душой желаешь мучительной смерти?

Мой план кажется совершенно провальным, потому что я в принципе не успеваю сказать Дубровскому ни слова. Следующие два дня он просто приходит, грубо берет меня и уходит.

И как с этим бороться, если я даже привести себя в нормальный вид толком не могу?

— Свет, а можешь мне принести расческу? Или мне положено выглядеть как чучело? — я нервно трогаю свои спутавшиеся волосы.

Два дня собственная внешность меня не заботила, но после принятого решения нужно подумать о том, как снова стать привлекательной.

— Расческу, наверное, можно, — задумчиво тянет служанка, моя пол и изредка поглядывая на меня. — Что-то еще надо?

— А косметичка есть? Я и тебя накрашу. Ну и нитки ты мне так и не принесла. Еще нужен фен, шампунь с бальзамом.

— Не положено тебе одеваться, а вот всё остальное… Попробую добыть. Какая-то ты больно спокойная стала. Смирилась, что ли?

— Ну а какой у меня выбор? Может, если побуду хорошей, он меня хотя бы из этой комнаты выпустит? Эти синие стены уже в печенках сидят. Кажется, я разлюбила синий цвет.

— Ну, попробуй. Ладно, скоро вернусь.

Она уходит, а я пытаюсь хоть как-то распутать волосы, но быстро бросаю это гиблое дело.

И чего он добивается, держа меня в черном теле? Чтобы я настолько отчаялась, что решила покончить с собой?

Иногда такие мысли действительно возникают. Вариантов, на самом деле, масса. Задушить себя простыней, разбить окно и порезать вены осколком стекла. Можно вскрыть горло острым корешком книжки.

Но все эти безумные идеи я тут же отметаю как ненужный мусор. Потому что внутри всё еще живет надежда. Надежда на то, что он меня отпустит, что я вернусь в свою прежнюю жизнь и наконец заблистаю на сцене.

Только мечты о том, как мне, новой звезде балета, будет рукоплескать зал, дают мне силы не реветь и не биться в истерике. Терпение, Полина. Это главная добродетель, а ждать и добиваться своего ты умеешь.

Проходит несколько долгих часов, прежде чем Светлана возвращается с большой коробкой. Боже, никогда в жизни я еще так не радовалась простым вещам! Зубная щетка, расческа, шампунь хорошей марки и бальзам. Даже пилочка для моих обгрызенных от нервов ногтей.

— Передай Дубровскому спасибо. Богдану. — Ладно.

— И Свет…

— М-м?

— Спроси, может ли он сегодня составить мне компанию за ужином.

Света удивленно вскидывает брови, но пожимает плечами:

— Спрошу.

Я остаюсь наедине со своим богатством. Всё совершенно новое, очевидно, только что привезенное курьером. Открываю шампунь, с наслаждением втягиваю аромат. Блин, никогда бы не подумала, что буду радоваться таким банальным вещам. Раньше всё это было у меня по умолчанию. Я просто составляла список, и нужные баночки появлялись в моей ванной на следующий же день.

А теперь мне приходится это выпрашивать. Выпрашивать так, словно я ему что-то должна!

— А я не должна! — в отчаянии кричу я в пустоту, с размаху опрокидывая коробку на пол. — Я ничего ему не должна!

Смотрю на разбросанные вещи и считаю до десяти. Нужно успокоиться. Просто проявить терпение.

Это временно. Это скоро закончится.

Аккуратно собираю всё добро обратно в коробку и иду в ванную. Сначала долго стою под душем, наношу шампунь, потом бальзам. С трудом, но расчесываю влажные пряди пальцами, подсушиваю их феном и делаю легкую укладку.

Так мне нравится гораздо больше. Из декоративной косметики здесь только тушь и красная помада, но и этого достаточно, чтобы выглядеть ярче и соблазнительнее.

«Как будто тебе требуется вызывать его желание — у него на тебя и так стоит тверже ореха», — ехидно замечает внутренний голос.

Предательское тело тут же отзывается на воспоминания, и между ног горячо и сладко тянет.

Сегодня я не буду трусливо прикрываться. Сегодня я буду раскрепощенной и желанной.

Проходит еще час, прежде чем Светлана возвращается. Я с замиранием сердца смотрю на нее, пока она с откровенным удивлением меня рассматривает.

— Согласился. Будь готова в семь.

«Какая, блин, честь…» — так и хочется съязвить, но я натягиваю дежурную улыбку:

— Если что, я буду ждать здесь.

Светлана усмехается и закрывает за собой дверь. Я тут же с силой швыряю в нее подушку. Делаю хоть что-то, чтобы усмирить свой гнев, который кипит внутри, как лава, готовая вот-вот пробить кору давно спящего вулкана.

Надо чем-то себя занять. Надо куда-то выплеснуть эту нерастраченную энергию.

Закрываю дверь в ванную, убираю с пола разбросанные вещи и встаю в первую позицию.

Взмах руками, бризе, вращение, батман. Легкие движения, танец под неслышную музыку по памяти. Фуэте с попыткой подняться на пальцы. Быстрее. Быстрее. Еще быстрее. Я вспоминаю свою партию и танцую ее без остановки, чувствуя, как уношусь далеко из этой жуткой реальности. Туда, где мне хорошо и спокойно. Туда, где есть шанс, что мои мечты исполнятся, и я стану достойна памяти своей погибшей матери.

Замираю только тогда, когда дверь открывается, и входит Светлана с подносом.

— Ой, как у тебя тут жарко.