Почти месяц я живу у бабы Веры. Учусь тяжелой работе по дому, вожусь в огороде, ухаживаю за хозяйством. В свободное время гуляю по лесу, плаваю в холодной реке.

Почти каждый день в деревню наведываются джипы Дубровского. Его люди снова и снова методично обыскивают каждый дом, каждую заброшку у леса. К этому со временем даже привыкаешь. Как и к физическому труду. Хоть мне до сих пор порой противно чистить хлев, но привыкаешь сначала работать на совесть, а потом крепко спать от усталости.

Я почти перестала обижаться на отца. Почти перестала до дрожи ненавидеть Дубровского. Если подумать логически — убивать меня ему совершенно бессмысленно. Скорее всего, он ищет меня только потому, что отец требует вернуть дочь. Может, папа даже чувствует свою вину?

В конце концов я решаю узнать, так ли это. Беру старенький кнопочный телефон бабы Веры, с которого она иногда звонит своей единственной дочери в столицу. Но набираю не отца, а номер Аленки.

— Алло? Привет.

— Полина⁈ Полина, это ты⁈ Боже мой! Ну и шуму ты наделала! — визжит подруга в трубке. — Я, когда тебя тогда люди отца силой забрали, сразу к нему рванула! Он успокаивал, говорил, что всё спланировано, беспокоиться не о чем. Я звонила тебе каждый день, но телефон был выключен. Через неделю снова пошла к твоему отцу скандалить — и вот тут-то он сознался, что ты пропала! Я даже в полицию ходила заявление писать, но всем там как будто плевать! Твой отец с ног сбился, и мужик этот жуткий, Дубровский, тоже всех на уши поставил. Его амбалы меня допрашивали, даже квартиру обыскивали! Ты где, боже мой⁈

Она начинает истерично всхлипывать, бередя мне душу совершенно ненужными сейчас эмоциями. Мне было так спокойно в этой глуши, а теперь я словно снова проваливаюсь в ту жестокую реальность, от которой сбежала.

— Спасибо тебе, Ален. Спасибо, что так переживала. Как только выберусь в город, я всё-всё тебе расскажу. Обязательно.

— Не пропадай больше, пожалуйста! И еще я хотела тебе сказать…

— Прости, связь плохая, я потом перезвоню! — сбрасываю вызов.

Собравшись с духом, набираю отца. Баба Вера совсем поникла, догадавшись, что я скоро уеду. Но она сама на днях сказала, что «негоже такому молодому таланту в навозе пропадать», и я в глубине души с ней согласилась.

— Алло? Кто говорит? — уставший голос папы мгновенно поднимает со дна души ил старой обиды. Я стискиваю зубы, но отвечаю тихо:

— Привет, пап.

— Полина⁈ Полина! Доченька моя!

Он плачет. Впервые в жизни я слышу, как мой непробиваемый отец рыдает в трубку. От этого по моим щекам тоже сами собой катятся горячие слезы.

— Прости меня… Прости! Я так облажался, дочка… Когда-то я потратил огромные деньги на лечение твоей матери за границей, оставив нас почти банкротами. Я взял деньги из бюджета своего партнера и сделал козлом отпущения Богдана. И он отомстил мне через тебя… Я думал, раз он берет тебя в жены, то будет с тобой нежен. Ведь ты у меня такая принцесса. Умоляю, не прощай меня, старого дурака, но просто вернись домой! Мы всё сможем исправить. Я всё для тебя сделаю!

Я вытираю мокрые щеки грубым рукавом ситцевой рубашки, которую недавно сшила себе сама под чутким руководством бабы Веры.

— Приедешь за мной?

— Да! Да, конечно! Не отключайся, дай телефон кому-то из местных, мы сейчас по биллингу найдем тебя. Всё, вижу вышку… Богдан сейчас же…

— Никогда. Слышишь? Никогда при мне не упоминай это имя! — чеканю я. — Если у вас с ним еще остались какие-то общие дела, то я лучше здесь навсегда останусь. Меня с этим человеком больше ничего не должно связывать!

— Я понял, дочка. Понял. Я сам приеду. Жди.

Я отмываюсь в бане, переодеваюсь в свое единственное чистое платье, а рабочие вещи аккуратно складываю на полку в старый шкаф.

— Не заберешь с собой? — грустно улыбается баба Вера.

— А в чем я потом у вас ходить буду?

— У меня?

— Ну да. Я же буду на выходные приезжать. Или вы больше не хотите меня видеть?

— Доченька моя… — старушка обнимает меня так крепко, что, кажется, сейчас ребра хрустнут. Смахивает слезу краешком платка и качает головой. — А я ведь такой строгой, злой бабкой с тобой поначалу была.

— И правильно делали. Мне полезно. Иногда корону лопатой поправлять нужно.

— Чистить ее надо, Полина. Только до блеска чистить. Помнишь, я тебе показывала, каким средством медные тазы натирать? Вот так и душу.

— Помню. Баб Вер, можно я папу попрошу? Он пригонит сюда хороших рабочих: крышу вам перекроют, забор поправят, всё подкрасят. Может, помощницу наймем?

— Да что ты такое удумала, дочка! Не надо мне никого. Ты сама главное приезжай иногда. А остальное неважно.

Спустя пару часов я замечаю на пыльном горизонте знакомые силуэты нескольких черных машин. Подхватываю собранную бабой Верой котомку с теплыми пирожками и выхожу за калитку, наблюдая, как внедорожники тормозят у края деревни.

Я стою и прокручиваю в голове: какой мне быть с отцом при встрече? Строгой и обиженной или милосердной?

Только вот вместо отца из головной машины выходит… Дубровский.

Останавливается в десяти шагах и смотрит на меня тяжелым, немигающим взглядом.

Липкий, животный страх мгновенно скручивает кишки. Больше никогда. Я туда больше не вернусь! Как я могла снова так глупо довериться отцу⁈ Как я могла так подставить бабу Веру⁈

— Баб Вер, прячьтесь в дом! Запритесь! — истошно кричу я.

С размаху швыряю тяжелую котомку с пирожками прямо в лицо Богдану, разворачиваюсь и, перемахнув через низкий плетень, несусь по полю в сторону леса. К речке! К спасительным толстым деревьям, на которые можно залезть и спрятаться.

Бегу так быстро, как только могу. За месяц работы на свежем воздухе мои ноги окрепли, скорость просто лютая. Но вдруг — резкий рывок за подол, треск рвущейся ткани, и я с криком падаю в высокую траву.

А сверху на меня всей массой обрушивается гранитная скала в виде Богдана.

Мои легкие мгновенно заполняет его терпкий запах. Тот самый запах, который, словно въевшись под кожу, мучил меня в кошмарах весь этот месяц.

— Лучше сразу убей меня! Только бабу Веру не трогай! — я в истерике бьюсь под ним, царапаюсь и кусаюсь, как дикая кошка.

И вдруг понимаю, что Дубровский вообще не сопротивляется. Он просто нависает надо мной, внимательно смотрит в глаза и молча терпит все удары, которые я в панике обрушиваю на его плечи и грудь. На его скуле проступает кровь от моих ногтей. Он не отвечает. Словно просто ждет, пока загнанная добыча выбьется из сил.

Его лицо оказывается так близко… Я в ужасе отворачиваю голову, но вдруг чувствую на своей щеке теплое, почти невесомое касание его губ.

И к своему собственному, невыносимому стыду понимаю: мне это приятно. Мне приятна его подавляющая тяжесть, приятно то, как его жесткие ладони скользят по моим плечам, как он зарывается носом в мои волосы, судорожно вдыхая их запах, и целует щеку, спускаясь к шее.

Ну почему… Господи, ну почему я такая слабая, физиологичная дура⁈

— Полина… — глухо, надломленно хрипит он, скользнув широкой ладонью по моему бедру.

Это прикосновение действует как удар током. Помогает очнуться и прийти в себя.

— Отпусти меня. Ты мне противен! — выплевываю я ему в лицо.

Он тяжело выдыхает и медленно заваливается набок, освобождая меня от своего веса. Но при этом стальной хваткой удерживает за запястье.

— Где мой отец⁈ — я пытаюсь вырвать руку. — Он обещал сам забрать меня!

— Твой отец в больнице, — ровно отвечает Богдан.

— Что? Ты врешь! — я пытаюсь вскочить. — Я только что с ним по телефону говорила! Он сказал, что приедет!

— У него случился обширный инфаркт, когда ты пропала. Он пытался встать и приехать сегодня, но врачи его скрутили и не выпустили из палаты. Поэтому он позвонил мне.

Я всё-таки поднимаюсь на ноги, судорожно отряхивая перепачканный в земле подол сарафана. Боль в груди от новости об отце такая сильная, что трудно дышать.