— Этому закону никто не следует! — яростно воспротивилась Тамиша, пытаясь вскочить на ноги, но тут же осеклась под тяжёлым взглядом Тавера. — Я не какая‑то там девка! Я дочь Повелителя Джихиньяра, сестра Повелителя Одаша — и какая‑то рабыня не смеет указывать мне!
Повелительница аккуратно ссадила Луну на пол. Недовольная таким раскладом, волчица заворчала, заскребла лапами по мрамору, будто пытаясь взобраться обратно. Анна, не отрывая взгляда от лица Тамиши, шагнула вперёд — медленно, размеренно, словно хищник, оценивающий жертву.
— Допустим, — сказала Анна, возвышаясь над сидящей на полу Тамишей, — ты могла рассчитывать на помощь матери, бабки или Магнеша. Но с чего ты решила, что получишь помощь Одаша?
— Он — мой брат, — уверенно ответила Тамиша, вскинув подбородок.
Во взгляде Анны промелькнула такая злоба, что Тамиша невольно отшатнулась назад. Холодная ярость, годами копившаяся внутри Повелительницы, вдруг прорвалась наружу — в сжатых губах, в прищуренных глазах, в едва заметном дрожании пальцев.
— Как ты могла рассчитывать на помощь человека, ребёнка которого убила? — жёстко спросила Анна, и каждое слово звучало как удар хлыста.
Тамиша замерла. Её глаза широко распахнулись, зрачки расширились от шока. Она даже представить не могла, что когда‑нибудь они узнают правду. Она ведь тогда так хорошо всё провернула… К тому же она не думала, что Одаш был бы сильно расстроен. Зачем ему нужен был ребёнок от девки‑рабыни, если она, Тамиша, могла подарить ему много сыновей с благородной кровью?
Анна проигнорировала шокированный взгляд Тавера, брошенный на неё. Все её спокойствие могло вот‑вот лопнуть — словно натянутая струна, готовая порваться. Сколько лет она ждала, скрывала боль, прятала ненависть под маской безразличия… И вот наконец настал момент, когда она может отомстить.
— Я… не понимаю, о чём ты… — наконец выдавила из себя Тамиша, голос её дрожал, срывался.
— Не понимаешь? Что ж, значит, я ошиблась, — резко отстранилась Повелительница, и в её тоне прозвучала ледяная насмешка.
Анна подала знак — едва заметный кивок головы — и Тавер ослабил хватку. Теперь Тамиша могла обернуться.
Повелительница подошла к детям. Девочка всё так же прятала личико на шее няньки, её плечи слегка вздрагивали от затихающих всхлипов. Мальчишка же держался за юбку служанки и со страхом, но в то же время и с какой‑то детской решительностью смотрел на Повелительницу из‑под лба. Его глаза — большие, тёмные, с отблеском любопытства — изучали Анну, словно пытались разгадать, кто она: враг или спаситель?
Но тут его внимание привлекла показавшаяся любопытная мордочка Луны из‑за юбки Анны. Волчонок, заметив заинтересованный взгляд мальчика, тихонько тявкнул, вильнул хвостом и сделал шаг вперёд. Ребёнок невольно улыбнулся — первый проблеск радости за всё это время.
— Какие милые детки, — снова повторила Анна, и на её губах мелькнула едва заметная улыбка. Протянув руку, она ласково погладила девочку по светлым волосам, чуть взъерошив их. — Ну что ты, маленькая? Не надо плакать. Всё будет хорошо. Принесите детям попить.
Стражник у двери коротко поклонился и вышел, но вскоре вернулся вместе с Сайсом. Лекарь держал в руках поднос с двумя стаканами — стекло поблёскивало в свете свечей, а на краях играли блики.
— Что ж, должна признать, ты неплохая мать, — не скрывая сарказма, проговорила Анна, чуть склонив голову. — Раз ради спасения жизни детей не побоялась преодолеть весь этот путь…
Всем было ясно: Тамиша, убегая из Левинии, думала в первую очередь о спасении собственной шкуры. Её глаза всё ещё метались по залу, ища лазейку для бегства, а пальцы непроизвольно сжимались и разжимались.
Королева Левинии с настороженностью смотрела на молодого мужчину, который с мягкой улыбкой что‑то говорил мальчику, протягивая стакан. Принц, внимательно выслушав его, кивнул и принял напиток. Нянька осторожно поставила рядом с ним девочку. Та, по примеру брата, тоже взяла стакан и принялась пить — сначала робко, потом всё увереннее.
— Славные дети, — снова повторила Анна, наблюдая за ними с каким‑то отстранённым интересом. — Возможно, наш с Одашем сын был бы таким же славным ребёнком… — Она сделала паузу, и голос её стал жёстче. — Но ты, Тамиша, — Повелительница резко обернулась к девушке, и та отшатнулась от её взгляда, словно от удара, — не дала ему возможности жить. Решила, что была вправе в угоду собственному самолюбию лишить его жизни, находясь ещё в утробе. А знаешь, что хуже всего? Совершая это, ты ни капли не задумывалась о последствиях. Не думала о своём будущем и о будущем собственных детей.
Тамиша насторожилась. Она снова посмотрела на мужчину, поившего её детей. Почему он казался ей таким знакомым? Его улыбка, лёгкий наклон головы, привычка чуть приподнимать бровь, когда он говорил… Дети тем временем стали робко улыбаться — «сладенькая водичка от доброго дяди» им явно нравилась.
И тут — словно вспышка. В памяти всплыл образ худого мальчишки‑раба, которого рабыня Одаша притащила во дворец. «Что ценного в нём было?» — тогда презрительно бросила Тамиша. И снова вспышка — и слова матери в памяти: «Мальчишка имеет редкие и удивительные для своего возраста и положения познания в лекарском деле, в особенности — познания в травах…»
— Что ты… — начала было Тамиша, и вдруг пришло осознание. Кровь отхлынула от лица, губы задрожали. — Нет… Ты не посмеешь…
Испуганный голос Тамиши оборвал резкий звук — звон разбитого стекла. Стакан выпал из ослабевших рук мальчика. Он закатил глаза и рухнул прямо на пол, неловко подвернув ногу. Не прошло и минуты, как за ним последовала девочка — её стакан тоже разбился, а сама она беззвучно осела рядом с братом.
Тамиша закричала — звук был похож на крик раненого зверя, полный отчаяния и боли. Не поднимаясь на ноги, стоя на четвереньках, она бросилась к детям. Прижав к груди дочь, второй рукой она схватила сына за руку, трясла его, пытаясь привести в чувство. Её плач эхом ударил в своды зала, отражаясь от стен и усиливаясь — он заполнил всё пространство, заглушая даже собственное дыхание.
В зале повисла мёртвая тишина. Нина побледнела, инстинктивно отступив на шаг. Тавер напрягся, рука его потянулась к мечу. Сайс стоял неподвижно, с пустым подносом в руках, и на его лице не было ни капли сожаления — лишь холодная расчётливость.
Анна же не двинулась с места. Она смотрела на происходящее с каменным выражением лица, и только в глубине её глаз что‑то дрогнуло — то ли удовлетворение, то ли тень сомнения.
Анна возвышалась над рыдающей матерью, с мрачным удовлетворением наблюдая за её страданиями. Её глаза, холодные и безжалостные, впивались в Тамишу, словно желая выжечь в ней каждую каплю надежды.
Тавер почувствовал, как от этой картины мурашки пошли по спине — он невольно сглотнул, стараясь не выдать своего внутреннего смятения. Те же чувства испытывали и стражи у входа: они переглянулись, опустив взгляды, не в силах выносить эту сцену. Но остальные — те, кто был свидетелем страданий самой Анны в прошлом, — полностью разделяли её чувства. В их глазах читалось молчаливое одобрение: наконец‑то справедливость восторжествует.
Резким рывком Повелительница оказалась рядом с Тамишей. Жёстко схватив её за подбородок, она заставила смотреть прямо в глаза — в эту бездну ледяной ярости, где больше не осталось места милосердию.
— Смотри, — прошипела Анна, и голос её дрожал от сдерживаемой боли и гнева. — Смотри, Тамиша! Как твои дети несут наказание за твои грехи!
— Как… как ты могла? Они… дети… всего лишь дети… — сквозь рыдания прошептала Тамиша, её голос прерывался, срывался на всхлипы.
— Мой сын тоже был невинен! — голос Анны перешёл в крик, в котором звучала вся глубина её многолетней боли. — Смотри на своих детей — вспоминай моего сына! Он прожил всего пять минут. Пять минут! Я даже не успела прижать его к груди! Смотри и вспоминай жизнь, которую ты отобрала!
Это был не просто крик — это был душераздирающий плач матери, потерявшей своё дитя. В нём смешались горе, ярость, отчаяние и безысходная тоска. Резко оттолкнув от себя девушку, Анна выпрямилась. Руки Повелительницы сжимались и разжимались в кулаки — костяшки побелели от напряжения. Она с трудом подавила желание просто разорвать рыдающую у её ног Тамишу на куски. То, что она хотела сделать тогда, стоя над могилой сына, теперь почти вырвалось наружу — но она сдержалась.
