— Доброе утро, Чоксо, — с тёплой улыбкой поздоровалась она со своим верным телохранителем и обернулась ко второму мужчине. — Тавер, если ты собираешься быть моим телохранителем, то обязан знать, что день я начинаю довольно рано. А вот ты выглядишь довольно устало. Неужели Харита не смогла помочь тебе отдохнуть?

Её слова прозвучали мягко, почти шутливо, но в них сквозила стальная нотка — Анна давала понять, что ей не секрет, как Тавер провел ночь. Вчерашний день был дан ему для обустройства на новом месте, для улаживания дел, связанных с переездом и вступлением в должность. Но выбор, который он сделал… это уже совсем другое дело.

Тавер почувствовал, как внутри всё сжалось. Осведомлённость Повелительницы стала для него неприятным осознанием — он не ожидал, что его ночные похождения так быстро станут известны.

— Кхм… Что вы, светлейшая, — нервно заулыбался мужчина, пытаясь скрыть замешательство. — Ночью я общался с народом, чтобы узнать, что же они о вас думают и не несут ли какой‑либо опасности.

— И что же «народ»? — приподняла бровь Анна, её взгляд стал чуть более острым.

— Народ любит вас и в некотором роде даже боготворит, — не стал кривить душой Тавер. Он говорил уверенно, но в глубине души понимал: эта игра может обернуться против него.

Анна рассмеялась — коротко, звонко, но без настоящей радости.

— Вот уж не знала, что этот народ так сильно любит меня. Ты уверен, что речь шла не о тебе?

— Все мы не без греха, — развёл руками мужчина, стараясь вернуть себе непринуждённый вид.

Анна улыбнулась, но привычным жестом остановила едва дёрнувшегося в сторону Тавера Чоксо. Несмотря на улыбку на её губах, глаза оставались холодными — как зимнее море перед бурей. Тавер перестал улыбаться и насторожился: он вдруг отчётливо осознал, что переступил невидимую черту.

— Осторожно, Тавер, — произнесла она тихо, но так, что каждое слово прозвучало, словно удар хлыста. — Не стоит забывать, кто ты, а кто я.

Телохранитель молча поклонился — низко, почтительно, без тени прежней бравады. В коридоре повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь далёким эхом шагов слуг да лёгким шорохом занавесей, колыхаемых утренним сквозняком.

Чоксо, всё это время стоявший неподвижно, чуть заметно кивнул — едва уловимое одобрение в адрес своей госпожи. Он знал: Повелительница умеет быть мягкой, но никогда не забывает о власти. И те, кто забывают об этом, рискуют дорого заплатить.

***

Следующий день дал Таверу возможность наблюдать за работой Повелительницы — и с каждой минутой он удивлялся всё сильнее. Его король не раз и не два отзывался о ней с глубоким уважением. Да, женщина, сумевшая взять в руки бразды правления в стране, где веками правили лишь мужчины, а роль женщин сводилась к безмолвному существованию, словно тени у стен, — такая женщина не могла не вызывать восхищения.

Он знал её историю, но, как оказалось, слышать и видеть — совершенно разные вещи. Что греха таить, Тавер полагал, что слухи о силе и мудрости Анны изрядно приукрашены. Однако, понаблюдав за ней, он был вынужден признать: ошибался как раз он сам.

Долгий, насыщенный день выжал из Тавера все соки. А ведь он всего лишь сопровождал Повелительницу, следовал за ней тенью, охранял, наблюдал. Вся тяжесть решений, вся работа доставалась именно ей: выслушивать доклады, разбирать споры, принимать решения, взвешивать каждое слово, отдавать распоряжения. Но даже после многочасового совета министров Тавер чувствовал себя так, будто тает, как восковая свеча на сквозняке — усталый, опустошённый, едва держащийся на ногах.

Чоксо находился непосредственно рядом с Повелительницей — молчаливая, неподвижная тень у её плеча. Таверу же досталось место у дверей: оттуда он следил за всем происходящим, контролировал входящих и выходящих, ловил обрывки разговоров, отмечал выражения лиц. От усталости ли, от задумчивости, но он совсем не заметил, как к нему подошёл старый друг.

— Теряешь хватку, — с лёгкой насмешкой произнёс Ардэн, остановившись рядом. Его голос прозвучал тихо, но отчётливо. — Вот уж не думаю, что нашей Повелительнице нужен такой телохранитель.

— Ваша Повелительница — страшный человек, — разминая затекшую шею, отозвался Тавер. Он кивнул в сторону министров, которые уже который час подряд отчитывались, советовались и получали поручения от своей госпожи. — Я уже сочувствую им.

Ардэн лишь ухмыльнулся. Жалеть тут явно было некого — эти люди знали, на что шли, выбирая путь служения.

— Я, честно говоря, удивлён, — продолжил Тавер, понизив голос. — Как ей ещё хватает сил и на ночную жизнь?

— О чём ты? — нахмурился генерал, бросив на друга острый взгляд.

— Видишь того смазливого паренька? — Тавер указал глазами на Джарефа, который как раз склонился перед Повелительницей, подавая какой‑то документ. — Сегодня утром этот фрукт выплыл из спальни Повелительницы. Явно же не отчёт она у него на рассвете принимала.

Тавер всё ещё рассматривал Коэфа‑младшего, не замечая, как изменилось лицо Ардэна. Тот вдруг словно окаменел: рука с силой сжала рукоять меча, так что побелели костяшки, а в глазах появилась ледяная корка — холодная, безжалостная, готовая к взрыву. Пока Тавер продолжал что‑то бормотать, Ардэн не проронил ни слова, лишь стиснул зубы, сдерживая рвущиеся наружу эмоции.

— А ты чего уши здесь греешь? — вдруг рявкнул Тавер на кого‑то за спиной генерала.

Ардэн обернулся. Недалеко от них стоял Аби — правая рука Нины. Прищурив глаза, он пристально смотрел на ругающегося Тавера. Презрительно поджав губы, евнух развернулся и быстро ушёл. С его массивным телом было удивительно, как стремительно и бесшумно он передвигался. Ардэн ни на мгновение не сомневался, куда именно направился шустрый евнух: прямо к Нине, чтобы донести каждое слово. Тавер даже представить не мог, что ждёт его впереди, едва Нине станет обо всём известно. Вот теперь‑то точно впору сочувствовать самому телохранителю.

— Я смотрю, годы идут, а ты не меняешься, — покачал головой Ардэн. В его голосе звучала смесь раздражения и старой, проверенной дружбы. — Каким был, таким же балбесом и остался. Не понимаю, как только король Хорты тебя терпит.

Тавер лишь хмыкнул в ответ, но в глубине души почувствовал укол тревоги. Он вдруг осознал, что его беспечные слова могли запустить цепь событий, последствия которых ему ещё только предстоит ощутить.

— Я не знаю, как заведено в Хорте, — голос Ардэна звучал ровно, но в нём угадывалась сталь, — но здесь мы не болтаем языком попусту. Наверняка с тебя взяли клятву. Тебе повезло, что я вхожу в близкий круг доверенных лиц Повелительницы, и мне позволено говорить о некоторых вещах. Но если бы ты попытался сказать это кому‑то другому, кара настигла бы тебя раньше, чем ты закончил бы говорить.

Генерал сделал шаг ближе, его взгляд стал пронзительным, почти обжигающим.

— Но даже несмотря на это, мне просто противно слышать, как ты, словно торговка на рынке, в первый же свой день начал сплетничать о той, ради которой каждый аркахаллонец готов склонить голову. Мой тебе совет: думай о том, что говоришь и делаешь. Если я ещё раз услышу нечто подобное, стоять в стороне не буду. Я надеюсь, ты меня понял? Друг?

Эти слова явно задели Тавера. Ему было неприятно и сравнение, и это «дружеское предупреждение» — оно звучало скорее как угроза, завёрнутая в оболочку заботы.

— Я прекрасно отдаю себе отчёт в том, где, когда и кому говорю, — холодно ответил он, стараясь сохранить лицо.

Ардэн лишь покачал головой, его губы скривились в горькой усмешке.

— Видимо, мои слова прошли мимо, — произнёс он. — И я прекрасно понял, чего именно ты добивался, упомянув эту информацию при мне. Неужели твои новые подруги ничего так и не рассказали тебе обо всех сплетнях? Решил прощупать почву в другом месте? Но тут промашка вышла. Я не стану поддаваться твоим провокациям.

Таверу не понравилось, что его так быстро раскусили. Конечно, весь его образ был напускным — будь он действительно таким легкомысленным, король не стал бы доверять ему и не послал бы на столь важное задание. И раз уж его так быстро поймали на уловке, он решил честно всё рассказать. Обернувшись, Тавер посмотрел на Повелительницу — она как раз слушала очередной доклад, её лицо было сосредоточенным, но спокойным, а движения — уверенными, отточенными годами власти.