За окном мир пробуждался: где‑то вдали послышалось первое пение птиц, воздух наполнялся свежестью наступающего дня. Анна глубоко вздохнула, пытаясь уловить этот особенный запах утра — смесь росы, цветов из дворцового сада и едва уловимого дымка от ранних костров на кухне.
Взгляд снова устремился к горизонту, где алая полоса рассвета ширилась, разгоняя остатки ночи. Анна стояла у окна — одинокая фигура в голубом шёлке, силуэт, очерченный первыми лучами восходящего солнца. В этой тишине, на грани двух миров — сна и яви, тьмы и света — она пыталась найти ответ, который пока ускользал от неё.
***
Министр Коэф резко проснулся — словно вынырнул из глубин сна. Сердце ещё колотилось, дыхание было прерывистым. Проведя рукой по шёлковой простыне рядом с собой, он ощутил лишь прохладную пустоту. Неужели всё произошедшее — всего лишь сон? Видение, сотканное из желания и полуночных грёз?
Но, открыв глаза, мужчина понял: он действительно находился в покоях Повелительницы. Роскошные драпировки, тяжёлые шторы цвета индиго, резной столик у кровати с хрустальным кувшином и чашей — всё это было слишком реальным, слишком осязаемым, чтобы быть плодом воображения.
— Доброе утро, — раздалось в стороне, мягким, но властным голосом.
Джареф сел. Одеяло соскользнуло, обнажая крепкую грудь и живот — не лишённый приятной для глаза мускулатуры, с чёткими линиями пресса, чуть тронутый россыпью тёмных волос. Он с изумлением увидел Повелительницу: она сидела за столом в глубине комнаты, уже полностью одетая, в строгом платье с высоким воротом, и перебирала какие‑то бумаги, водя пером по пергаменту. Неужели она уже работает?
Мужчина бросил взгляд в окно. Было ещё очень рано — солнце лишь наполовину показалось из‑за горизонта, окрашивая небо в нежные оттенки персика и лаванды. Лучи скользили по карнизам, отбрасывали длинные тени на дворцовый сад.
— Доброе утро, — хрипло отозвался он, снова оборачиваясь к Анне. — А…
— Тебе лучше поскорее уйти, — не отрываясь от бумаг, сказала Повелительница. Её голос звучал ровно, почти отстранённо. — Скоро придёт Ферухе, чтобы помочь мне.
Она всё ещё вчитывалась в какой‑то документ, водя пальцем по строкам, и совсем не заметила, как сжались кулаки мужчины, а губы его сжались в тонкую, напряжённую линию. В груди Джарефа что‑то оборвалось — словно струна, натянутая до предела.
Он молча встал и начал собирать разбросанные вещи: рубашку, пояс, сапоги. Движения были резкими, но точными — годами выработанная военная выправка не позволяла ему суетиться, даже в этой ситуации. Сборы заняли мало времени, и вскоре он уже стоял полностью одетый, замер на пороге комнаты, глядя на Повелительницу.
Анна по‑прежнему не поворачивала к нему головы. Её профиль был чётким и холодным в утреннем свете: прямой нос, линия подбородка, пряди волос, выбившиеся из причёски и упавшие на плечо. Она казалась далёкой, недостижимой — как звезда на небосводе.
— Увидимся на совете, — наконец произнёс он, и в голосе прозвучала горечь, которую он не смог скрыть.
— Да, — просто ответила Анна, не поднимая глаз. Перо скрипнуло по пергаменту, будто подчёркивая окончательность момента.
Министр Коэф покинул покои Повелительницы. Дверь бесшумно закрылась за ним, отрезав его от комнаты, от женщины, от ночи, которая теперь казалась далёким сном. В коридоре царила утренняя тишина — лишь где‑то вдалеке слышались шаги слуг, начинавших новый день.
***
Верный Чоксо уже стоял у дверей своей госпожи — неподвижный, словно высеченная из камня статуя. Возле покоев Повелительницы всегда стояла стража, но вакхалиец всё равно дежурил рядом, позволяя себе отойти лишь на пару часов. Он уходил, когда она засыпала, и возвращался, едва первые лучи рассвета касались дворцовых стен. За столько лет это вошло в привычку — такую же естественную, как дыхание.
Но вот чего Чоксо не ожидал, так это появления в коридоре нового стража Повелительницы. Незнакомец возник словно из ниоткуда — высокий, с лёгкой развязной походкой, в которой сквозила нарочитая небрежность. Этот приезжий не внушал доверия. Слишком уж рьяно он пытался изобразить из себя беззаботного шалопая: широкая улыбка, нарочито расслабленная поза, чуть ли не насвистывание какой‑то мелодии. Но опытный взгляд Чоксо тут же подметил главное: под маской легкомыслия скрывалась стальная выправка. Осанка, положение плеч, едва заметное напряжение в мышцах — всё выдавало человека, привыкшего к бою. Тело его было тренированным, а значит — опасным.
— Я вот не понимаю, чего ты сюда так рано пришёл? — зевая на ходу, бурчал Тавер. Его голос звучал нарочито лениво, будто он только что встал с постели. — Повелительница же, как обычная девушка, должна ещё долго нежиться в тёплой постельке…
— Чоксо не звать пришлого, — просто ответил вакхалиец. Его голос был низким и ровным, без малейших эмоций.
— Это я «пришлый»? — картинно вскинул брови Тавер, прижав руку к груди с театральным возмущением. — Ты ранил меня в самое сердце! К тому же, если рассмотреть подробнее, то я уж куда более местный, чем ты.
Вакхалиец на это ничего не ответил. Он вообще излучал абсолютную невозмутимость — ни мускул не дрогнул на его смуглом лице, ни единый жест не выдал его мыслей. Всем своим видом он показывал, что гость из Хорты его ни разу не волнует.
Тавер быстро понял, что из Чоксо не выйдет активного собеседника. Прислонившись спиной к стене, мужчина сложил руки на груди и замолчал. Но долго хранить молчание у него не получилось.
— Возле покоев и так достаточно стражи, — прищурившись, произнёс он, бросив косой взгляд на вакхалийца. — Зачем ты торчишь здесь? Не доверяешь им?
В этот момент двери покоев Повелительницы бесшумно открылись. Молодой министр Джареф появился на пороге — сдержанный, с прямой спиной и холодным взглядом. Он коротко, но уважительно поздоровался с Чоксо и лишь затем обернулся к Таверу.
— Кхм… Я — Тавер, — склонившись перед министром, представился мужчина с нарочитой почтительностью. — Новый телохранитель Повелительницы.
— Понятно, — протянул Джареф, скользнув по нему оценивающим взглядом. — Что ж, я пойду.
Министр ушёл, сопровождаемый понимающим взглядом Тавера.
— А Повелительница молодец, — на губах телохранителя появилась чуть развязная, почти непочтительная улыбка. — Знает, кого выбирать…
Чоксо злобно посмотрел на него. Такие шутки в сторону госпожи он просто так оставить не мог. В его глазах вспыхнул холодный огонь — предупреждение, не требующее слов.
К счастью для Тавера, в этот момент в коридоре показалась Ферухе в сопровождении двух служанок. С лёгким поклоном приветствовав мужчин, девушки вошли в покои Повелительницы. Тавер с улыбкой проводил их взглядом — и тут же напоролся на ледяной, немигающий взор Чоксо.
Вакхалиец снова замер у дверей, прямой и неподвижный, как древняя стража у гробниц. Его молчание было красноречивее любых слов: он здесь не для бесед — он здесь, чтобы охранять.
— Да что с тобой не так, друг? — улыбка сползла с лица Тавера, в голосе зазвучало искреннее недоумение. — Ты же понимаешь, что для хорошей работы нам необходимо будет найти общий язык?
— Пришлый не друг Чоксо, — буркнул вакхалиец, не поворачивая головы. Его взгляд оставался прикованным к дверям покоев — неподвижный, сосредоточенный, будто высеченный из цельного куска гранита.
Тавер на это лишь фыркнул, но от ответа удержался. Снова сложив руки на груди, он прислонился спиной к стене, лениво скользнув взглядом по коридору. Камень под спиной был холодным, а утренний свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, казался слишком ярким для его уставших глаз.
— И всё равно не понимаю, почему так рано? Повелительница ведь… — начал было он, но осекся на полуслове.
В этот момент двери покоев в который раз бесшумно открылись. На пороге появилась сама Повелительница — прямая, собранная, с лёгкой улыбкой на губах. Её появление заставило Тавера на мгновение замереть: он явно не ожидал увидеть Анну в столь ранний час.
