Анна вспомнила её. Видела много раз в храме Рохана — женщина молилась у алтаря, склоняла голову перед статуей, подавала милостыню нищим у ворот. Но имени её Анна не знала. Теперь оно так и останется тайной.

Незнакомка взяла Анну за рукав платья и попыталась что‑то сказать. Её губы шевелились, силясь вытолкнуть слова, но из горла послышался лишь хрип — булькающий, страшный. Потом звук затих совсем. Глаза женщины медленно закрылись, рука безвольно упала на землю, оставив на ткани платья тёмное пятно крови.

Анна широко распахнутыми глазами смотрела на уже мёртвую женщину в своих руках. В груди что‑то оборвалось — не просто горе, а острая, разрывающая боль вины. Она чувствовала себя так, будто её оглушили ударом в висок. Всё происходящее виделось словно через мутное стекло: размытые фигуры, приглушённые звуки, искажённые лица.

И тут она услышала топот ног, крики — не злобные, а яростные, полные праведного гнева. На напавших на неё убийц отовсюду хлынули люди. Простые горожане, рабочие, ремесленники — те, кого она считала тихими и покорными. У них не было оружия, но они шли в бой. В руках держали кто что: сковороду, тяжёлую и чугунную, палку с зазубринами, метлу с обломанными прутьями, обломок забора, ржавый серп. Их лица были искажены решимостью — не страхом, а гневом, годами копившимся в душах.

Рядом с Повелительницей встал молодой парнишка — лет тринадцати, не больше. Простая одежда из грубой ткани, стоптанные башмаки, в глазах — недетская твёрдость. На шее, чуть ниже линии волос, виднелся старый, давно затянувшийся, но оставшийся на всю жизнь шрам от рабского ошейника. Он протянул руку к Анне.

— Повелительница, уходите! — воскликнул мальчик, и голос его дрожал не от страха, а от напряжения.

Анна всё ещё пребывала в каком‑то оцепенении. Смерть женщины выбила её из колеи, лишила опоры. Она чувствовала себя потерянной, оглушённой, будто мир вокруг вдруг перестал подчиняться законам реальности.

— Повелительница! — снова воскликнул мальчишка, на этот раз громче, настойчивее. — Сюда! Быстрее!

Его голос прорвался сквозь пелену шока. Анна с трудом перевела взгляд с безжизненного лица женщины на лицо мальчика. В его глазах она увидела то, чего не ожидала: не мольбу, а приказ. И в этом приказе читалась вера — вера в неё, в Повелительницу, которая должна жить, чтобы вести их вперёд.

Видя, что реакции никакой нет, малец выругался сквозь зубы и схватил её за руку — резко, почти грубо, — потянул на себя.

— Идёмте же! — прошипел он, и в его голосе прозвучала отчаянная решимость.

Оставив тело женщины, Анна с трудом поднялась. Ноги дрожали, в груди всё ещё клубилась боль утраты, но парнишка уже тащил её за собой — быстро, настойчиво, не давая опомниться. В обход дерущихся, спотыкаясь о камни мостовой и едва не налетая на сцепившихся бойцов, они пробирались к выходу из тупика — туда, где виднелся узкий просвет между домами, обещавший спасение.

Кто‑то из убийц заметил их побег и громко крикнул об этом. Главарь шайки выругался — глухо, яростно — и, отразив удар очередного горожанина, рванул за ними.

Мальчик, который вёл Анну, заметил это. Толкнув Повелительницу вперёд, он встал перед ней, выставив перед собой простую деревянную палку — единственное своё оружие.

Простая деревянная палка в руках худого мальчишки против вооружённого взрослого мужчины. В иных обстоятельствах это могло бы показаться смешным, нелепым — но Анне было совсем не до смеха. Она смотрела на эту хрупкую фигуру, заслонившую её собой, и сердце сжималось от боли и благодарности.

Она понимала: этот незнакомый ей мальчик, как и та женщина, готов прямо сейчас расстаться со своей жизнью ради неё.

Но это… это было неправильно. Никто не должен умирать за неё. Тем более ребёнок, который только начал жить, чьи глаза ещё светились наивной верой в справедливость мира.

Анна рванула в его сторону — хотела оттащить, прикрыть собой, заслонить от опасности. Но в этот миг их ушей достиг глухой, нарастающий стук копыт.

И нападающие, и защищающиеся невольно обернулись в сторону выхода из тупика. Небольшая группа всадников с Ардэном во главе врезалась в толпу, словно раскалённый клинок в мягкое масло. Сверкнули мечи, раздались крики — и, поняв, что пришла подмога, простой люд тут же разбежался в стороны, освобождая воинам дорогу.

Наёмники стали падать один за другим, сраженные точными ударами генерала и его людей. Стоящий перед Анной мальчишка облегчённо выдохнул, опустил палку и вытер пот со лба. Спасение пришло.

Расстояние между Анной и Ардэном стремительно сокращалось. Генерал двигался вперёд, его меч сверкал в угасающем свете дня, а глаза горели холодной яростью. Никому из наёмников не удалось спастись от карающего клинка — они падали, отступали, пытались бежать, но тщетно.

Между ними оставалось всего каких‑то несколько шагов, когда сквозь лязг стали и крики борьбы послышался резкий свист летящей стрелы.

Острая, пронзительная боль пронзила левый бок Анны — словно раскалённый гвоздь вонзился в плоть. Она вздрогнула, невольно схватилась за рану, чувствуя, как под пальцами быстро разрастается влажное, горячее пятно.

Стоящий рядом мальчишка обернулся — его глаза, широко распахнутые от испуга, уставились на быстро расползающееся пятно крови на одежде Повелительницы.

Переулок вдруг содрогнулся от громкого, яростного крика Ардэна — такого мощного, что даже оставшиеся наёмники на мгновение замерли.

Заваливаясь на бок, Анна успела подумать: «Глупо было забывать о стрелке… И отчего так громко кричит генерал? Это ведь меня ранили…»

Мир вокруг начал меркнуть, звуки отдалялись, словно сквозь толщу воды. Последнее, что она увидела, — как Ардэн, отбросив меч, бросается к ней, а мальчишка, всё ещё сжимая свою палку, пытается её подхватить…

***

— Ну вот как такое могло случиться? — причитала Ферухе, растирая слёзы по щекам. Её пальцы дрожали, а голос то и дело срывался на всхлипы.

Сайс, который занимался обработкой раны Анны, хмуро посмотрел на девушку. Его движения были точными, выверенными — годы службы научили его сохранять хладнокровие даже в самых тяжёлых ситуациях. Рана Анны, к счастью, оказалась не такой уж серьёзной: стрела не задела никаких органов, застряла в теле совсем неглубоко. Если хорошо за ней ухаживать и дать телу отдохнуть, она должна быстро зажить.

— Хватит причитать, Феру, ты хуже старой бабки, — резко бросил молодой лекарь, не отрываясь от работы. — Лучше помоги мне.

Ферухе, уже набравшая в грудь воздуха для возмущённой отповеди, тут же поспешила к нему, на ходу вытирая слёзы рукавом. Её плечи ещё вздрагивали, но она постаралась взять себя в руки.

Анна же всё это время хранила молчание. Она не издала ни единого звука — даже когда Сайс осторожно извлекал стрелу из её тела и обрабатывал рану спиртовым настоем, отчего по комнате разлился резкий, жгучий запах. Перед её глазами всё ещё стояло лицо той самой женщины — спокойное, почти умиротворённое в последний миг, — той, что умерла на её руках.

Когда Сайс с Ферухе закончили с раной и отошли в сторону, чтобы прибрать за собой, Нина тихо присела рядом с Анной.

— Как ты? — тихо спросила она. — Мы все очень испугались. Как хорошо, что Ардэн вернулся так вовремя…

При упоминании Ардэна Анна подняла взгляд на подругу. В этот момент Ферухе как раз убирала обломки стрелы и от неожиданности выронила древко — оно глухо стукнулось о пол.

— Женщина… — тихо заговорила Анна, и её голос звучал так отстранённо, будто доносился издалека. — Я не знаю её имени… Но она… прикрыла меня собой и приняла удар меча на себя. Она умерла на моих руках…

Нина осторожно коснулась руки Повелительницы.

— Ты же понимаешь, что в этом нет твоей вины? — мягко сказала она. — Твоей вины в её смерти нет.

Но Анна словно не слышала этих слов.

— Я хочу, чтобы ты нашла и привела ко мне её семью, — твёрдо произнесла она, глядя куда‑то вдаль.

— Поняла, — просто склонила голову Нина, не став спорить.