Анна остановилась рядом с Анаташем — прямо напротив опустевшего трона. Её поза была исполнена сдержанной силы: плечи расправлены, подбородок приподнят, взгляд — холодный, как зимний рассвет. Она не просто заняла место. Она заявила о праве на него.

— Госпожа, что случилось? — взволнованно спросил Коэф-младший.

— Не важно. Могу ли я узнать причину несанкционированного совета? — её голос разрезал тишину, не оставляя места для возражений. — Госпожа Садише, я всё ещё жду ваших объяснений. Что вы здесь делаете?

— У меня внук умер. Эта причина достаточно веская? — огрызнулась Садише, но в её тоне уже не было прежней уверенности — лишь шипение загнанного зверя.

— Повелитель покинул этот мир пять дней назад, — парировала Анна, и каждое слово звучало как удар молота по наковальне. — Вы не явились на молитву, не появились на похоронах. Даже к могиле не подошли. Зато тут же примчались в зал совета. Не думаю, что ваша печаль была такой уж большой.

Садише молчала. Её губы дрогнули, но ответа не нашлось. Слова Анны били точно в цель, обнажая ложь, которую она так старательно прятала.

Но тут вперёд выступил один из её соратников — высокий, сухопарый мужчина с глазами, горящими фанатичным огнём.

— Наша обязанность как членов совета Повелителя, по велению Рохана, выбрать нового главу! — провозгласил он, вздёрнув подбородок. — Страна осталась без наследника. Ситуация чрезвычайная. Начнётся смута, и…

— Не думаю, что сам Рохан обязал вас к этому, — перебила его Анна, и в её голосе прозвучала такая сталь, что мужчина мгновенно умолк и отступил назад, словно от удара.

Тишина снова окутала зал, но теперь в ней чувствовалась иная энергия — не страх, а ожидание.

И тут заговорил другой советник — невысокий, с седыми висками и хитрым прищуром:

— Ваш супруг умер. Как примерная жена вы обязаны покинуть дворец и отправиться во Дворец Плача.

Его слова повисли в воздухе, словно ядовитый туман. Но Анна даже не дрогнула. Она лишь слегка повернула голову, взглянув на него с таким спокойствием, что это само по себе стало угрозой.

— Понимаете… — попытался смягчить резкость предыдущего высказывания третий советник, подбирая слова с осторожностью змеи, скользящей меж острых камней, — теперь ваше присутствие здесь…

— Закономерно, — вновь перебила его Анна, и голос её прозвучал как звон хрустального колокольчика — чистый, твёрдый, не допускающий возражений.

— Но позвольте…

Анна устремила на него взгляд своих синих глаз — глубоких, словно горные озёра, в которых тонули любые возражения. Советник поперхнулся собственными словами, будто натолкнулся на невидимую стену.

В зале начал нарастать недовольный гул — ропот возмущённых голосов, скрежет зубов, шуршание мантий. Но стоило молодой вдове поднять руку — и всё мгновенно стихло. Словно по мановению невидимого дирижёра, советники замерли, превратившись в послушный хор, ждущий следующей ноты.

Садише наблюдала за этой сценой с нескрываемым презрением. «Трусы! — читалось в её взгляде. — Мнят себя великими людьми, а дрожат перед девчонкой!»

— Господа советники, — голос Анны разлился по залу, как прохладный горный ручей, — я могу упростить вашу задачу. Вопрос с наследником уже решён.

По залу прокатилась волна изумлённых переглядываний. Даже Садише, казалось, на миг лишилась дара речи.

Анна едва заметно кивнула — и Чоксо, словно тень, возник рядом, вручая ей заранее приготовленный свиток.

— Это, — она подняла документ над головой, позволяя каждому разглядеть его, — официальный отказ от всех претензий на трон от Эдданаса Баладжара, сына Джихиньяра Баладжара. Он официально отрёкся от трона Аркахаллы.

Зал взорвался возгласами. Советники вскочили со своих мест, пытаясь перекричать друг друга. Анна спокойно передала свиток секретарю, а тот — первому советнику.

Анаташ развернул бумагу. Строки бежали перед его глазами — чёткие, выверенные, без единой помарки. В конце — печать, та самая, что принадлежала лишь детям повелителя. Несмотря на страх перед Садише, наложница сумела сохранить её, спрятав в надежде, что однажды она послужит её сыну.

Старик оторвал взгляд от документа. Десятки глаз впились в него, ожидая вердикта.

— Всё сказанное госпожой Анной — правда, — произнёс он наконец, и слова его упали в тишину, как камни в бездонный колодец.

Те, кто ещё питал надежды на воцарение Эдданаса, в отчаянии схватились за головы. А Анна уже отдавала новый приказ Чоксо.

Вакхалиец метнулся к выходу, словно чёрная молния, и вскоре вернулся. В его железной хватке — бледная, непривычно молчаливая Амалия. Наложница Повелителя не появлялась с самого дня его смерти. Никто не видел её, никто не слышал. Все полагали, что девушка безутешно оплакивает господина, не ведая об истинной причине её затворничества.

За ними следовал главный придворный лекарь. Стражи вели рыдающую повитуху и одного безоружного, подавленного молодого стража.

При виде этой процессии зал взорвался возмущёнными возгласами:

— Как вы смеете так обращаться с женщиной, носящей дитя Повелителя?!

— Это возмутительно!

А мудрая Садише не сводила пристального взгляда с Амалии — той самой, что нынче выглядела непривычно смиренной, почти жалкой. В её понуром молчании, в дрожащих пальцах, в опущенных веках крылось нечто… тревожное. А рядом — повитуха, заливающаяся слезами, и молодой страж, понурый, словно пойманный вор.

И тогда до Садише дошло.

Она резко повернула голову к Анне — и вздрогнула. Та всё это время наблюдала за ней. Спокойно, холодно, с той самой усмешкой, что бывает у охотника, видящего, как зверь сам заходит в ловушку.

«Она знает, что я поняла», — пронеслось в голове Садише.

В который раз она корила себя. Как могла не разглядеть в этой кроткой рабыне ядовитую змею? Почему не прислушалась к брату, когда он настаивал: «Убей её!»? Чего боялась? А теперь… этот болван, её сообщник, клялся, что нанял лучших наёмников — тех, кто разделается с Анной ещё у могилы Одаша.

Как? Как этой девчонке удаётся всякий раз выходить победительницей?

— Ну же, Амалия, — голос Анны разрезал тишину, отрывая Садише от горьких мыслей. — Поведай нам, уважаемым советникам, почему тебя привели сюда?

Амалия метнула на неё испуганный взгляд — словно загнанный зверёк, ищущий лазейку для бегства. Но бежать было некуда. Она снова опустила голову, плечи её содрогнулись. Слёзы, горячие и бессильные, заструились по бледным щекам.

— Ну что, господин лекарь, — Анна повернулась к мужчине в белых одеждах, — может, вы проясните нам ситуацию?

— Конечно, госпожа, — лекарь склонил голову с почтительной сдержанностью. — По приказу госпожи Анны я провёл осмотр наложницы Амалии. С полной уверенностью могу заявить: эта девушка не беременна. Её чрево пусто.

Зал замер.

Слова лекаря ударили, как молот по наковальне. Советники переглядывались, шептали, не в силах осмыслить услышанное. Но Анна не дала им времени на раздумья.

— Благодарю вас, господин, — она кивнула лекарю, затем вновь обратилась к Амалии: — Ребёнок был?

Молчание.

Анна взглянула на Чоксо.

Вакхалиец едва заметно надавил на руку Амалии. Та вскрикнула, и слёзы хлынули с новой силой.

— Ещё раз спрашиваю: ребёнок был? — в голосе Анны зазвенела сталь.

— Нет, — прошептала Амалия. Затем, собрав остатки мужества, подняла голову. — Повелитель… не прикоснулся ко мне. В ту единственную ночь он сказал, что верен только своей жене. Что никакая другая девушка никогда не получит его.

Сердце Анны дрогнуло.

Это было в духе Одаша. Её супруга. Её любви. Её боли.

«Как же я скучаю…» — мелькнуло в мыслях, но она тут же спрятала эту слабость за маской холодной решимости.

Советники всё ещё пытались осмыслить услышанное, а Анна уже продолжила допрос — ровно, бесстрастно, как судья, знающий все ответы заранее.

— Чья это была идея? — голос Анны разрезал тишину, словно клинок.

Но Амалия замкнулась в безмолвии, опустив голову, будто пытаясь укрыться от всех взглядов, скрестившихся на ней.