День. Ночь.

Без сна. Без отдыха.

Одаш лежал всё так же.

Неподвижный, бледный, словно высеченный из мрамора. Его грудь едва поднималась, дыхание было поверхностным, почти незаметным. Серые пятна на коже уже не казались просто отметинами болезни — они выглядели как печать смерти, медленно, но верно поглощающей его.

Рядом с кроватью — кресло.

В нём — Анна.

Её пальцы всё так же крепко сжимали руку мужа, будто если она ослабит хватку, он исчезнет. Глаза — красные от недосыпа, но ясные, настороженные. Она не плакала. Не стонала. Не жаловалась. Просто ждала.

Ждала, когда он откроет глаза.

Или когда…

Нет.

Она не позволяла себе думать об этом.

Анаташ вздохнул.

Он знал Анну давно. Видел её в моменты триумфа и отчаяния. И сейчас, глядя на неё, он понимал: эта девушка несёт на себе груз, который сломил бы многих.

— Госпожа, — тихо позвал он, подходя ближе.

Анна медленно повернула голову. В её взгляде — не раздражение, не усталость, а лишь тихая, глубокая боль.

— Здравствуйте, советник, — её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась натянутая струна.

— Госпожа, вам бы и самим отдохнуть как следует, — мягко произнёс Анаташ. — В таком состоянии вы мало чем сможете помочь супругу.

Он говорил не с упрёком — с заботой. Как отец, который видит, как его ребёнок идёт на износ, но не смеет приказать остановиться.

Анна перевела взгляд на мужа. Её пальцы чуть сильнее сжали его ладонь.

— Я понимаю, — прошептала она. — Но вдруг он очнётся, а меня не будет рядом?

В её словах не было паники. Только тихая, отчаянная надежда.

Анаташ помолчал.

Потом сделал глубокий вдох.

— И всё же, госпожа, ваше присутствие требуется в другом месте, — наконец произнёс он.

Это было то, ради чего он пришёл.

То, чего нельзя было избежать.

Анна нахмурилась.

В словах Анаташа не было ни намёка — лишь голая, беспощадная правда. Она легла между ними, как лезвие, острое и холодное.

— Совету стало известно, что Повелитель во дворце, — продолжил советник, не отводя взгляда. — Они требуют ответа. По дворцу уже ползут слухи. Шепчутся в коридорах, переглядываются за спинами. Кто‑то говорит, что он мёртв. Кто‑то — что бежал. А кто‑то… — он запнулся, но всё же договорил: — что это вы его сгубили.

Анна устало прикрыла глаза.

Голова опустилась на ладони, словно вес мира наконец‑то придавил её к земле. На миг — всего на миг — она позволила себе слабость. Но лишь на миг.

— Чоксо, — её голос прозвучал тихо, но твёрдо.

Дверь тут же приоткрылась.

Вакхалийский страж возник на пороге — молчаливый, как тень, преданный, как сталь клинка. Он ждал приказа. Всегда.

— Найди болтуна, — произнесла Анна, не поднимая взгляда. — Кто начал распространять слухи? Кто первым осмелился шептаться о том, что не должен знать?

Чоксо склонил голову.

Ни слова. Ни вопроса.

Только бесшумный шаг — и дверь закрылась за ним.

Анна подняла глаза.

Медленно, будто каждое движение отнимало у неё последние силы, она протянула руку и поправила одеяло на спящем Одаше. Оно сбилось, обнажив край серой отметины на его предплечье. Анна провела пальцами по ткани, разглаживая складки, словно могла этим жестом стереть саму болезнь.

— Где великие сейчас? — спросила она, не оборачиваясь.

— Все уже собрались в зале совета, — ответил Анаташ. — И требуют вашего ответа.

— Что мы можем им сообщить? — Анна наконец повернулась к советнику. В её глазах — не страх, а усталость. Тяжёлая, как свинцовое облако перед бурей.

— Правду, — без колебаний ответил Анаташ. — Дела обстоят не лучшим образом. Скрывать это дальше бессмысленно. Мы достаточно долго держали всё в тайне, но раз слухи уже поползли… мы должны сказать правду.

Он знал, что она понимает.

Знал, что она осознаёт: сейчас ей нужно встать, выйти из этой комнаты, пройти по коридорам, где каждый взгляд — подозрение, каждый шёпот — обвинение. И предстать перед теми, кто когда‑то называл её союзницей, а теперь, возможно, видит в ней угрозу.

Но ещё он знал, что ей невыносимо оставлять его.

Одаша.

Мужчину, который лежал сейчас на постели, бледный, как первый снег, с закрытыми глазами, но всё ещё — её Повелителя. Её опору. Её любовь.

— Ступайте, дитя, — раздался голос от порога.

Айдан.

Мать Одаша вошла тихо, но её присутствие заполнило комнату, как свет заполняет тьму. Она подошла к кровати с другой стороны, склонилась над сыном, провела рукой по его волосам — так нежно, будто боялась, что он рассыплется от одного прикосновения.

Потом подняла взгляд на Анну.

Твёрдый.

Не терпящий возражений.

— Мой сын не хотел бы, чтобы вы прозябали здесь, — сказала она. — У вас есть обязанности. Вы должны сохранить его государство.

Слова ударили, как хлыст.

Но не больно.

А… правильно.

Потому что это была правда.

Анна закрыла глаза.

Сделала глубокий вдох.

И поднялась.

Медленно.

Но твёрдо.

Она склонилась над Одашем. Губы коснулись его лба — лёгкое, как пёрышко, прикосновение.

— Я вернусь, мой господин, — прошептала она.

Голос не дрогнул.

Хотя сердце кричало.

Выпрямившись, она обернулась к Анаташу.

— Пойдёмте, советник. Нас ожидает совет.

Чем ближе они подходили к залу совета, тем явственнее доносились голоса — резкие, прерывистые, словно лай разъярённых псов.

Анна шла по длинному коридору, и каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. За массивными дверями зала бушевала буря: крики, перебранка, яростные возгласы. Советники не спорили — они ополчились друг на друга, как звери, почуявшие кровь.

В голове Анны вспыхнула горькая мысль:

«Они ничем не лучше животных».

Гиены.

Вот кто они.

Не мудрые советники, не хранители государства, а стая хищников, готовых растерзать слабого, лишь бы урвать кусок пожирнее.

Двери распахнулись.

Шум стих мгновенно — будто кто‑то задул пламя костра.

Все взгляды устремились на неё.

Анна вошла.

Каждый шаг — как по натянутому канату. Каждый взгляд — как остриё, вонзающееся в кожу. Она чувствовала их — оценивающие, подозрительные, враждебные. Кто‑то смотрел с презрением, кто‑то — с затаённой злобой, а кто‑то — с холодным любопытством, как наблюдают за загнанным зверем.

Она прошла через зал — медленно, ровно, не опустив головы.

Заняла своё место.

Села.

И, не тратя времени на любезности, произнесла:

— Итак, всех вас интересует, правдивы ли слухи, что бродят по дворцу.

Её голос прозвучал негромко, но твёрдо — как удар молота по наковальне.

Зал замер.

Анна сделала паузу.

Возможно, кто‑то из советников подумал, что она нарочно тянет время, желая усилить напряжение, привлечь внимание. Но правда была проще и горше:

Ей нужно было собраться с силами.

Потому что следующие слова давались тяжелее, чем любой бой.

Старик Анаташ, стоявший чуть позади, едва заметно кивнул. Этот жест — лёгкий, почти незаметный — был единственным, что поддерживало её сейчас.

— Повелитель Одаш действительно находится во дворце, — произнесла Анна.

Её руки дрожали — едва уловимо, но она это чувствовала. Пальцы сжались в складках платья, скрывая дрожь.

— А теперь переходим ко второй части, — продолжила она. — Боюсь, у меня плохие вести. Мой супруг и Повелитель во время своей поездки был заражён серой хворью. Сейчас он находится в своих покоях… без сознания.

Советники молчали.

Их лица — застывшие, непонимающие — говорили больше слов. Они не хотели верить. Не хотели принимать эту правду, потому что она рушила всё: их планы, их амбиции, их иллюзию стабильности.

Они смотрели на Анну, будто ожидая, что она улыбнётся и скажет: «Это шутка. Всё в порядке».

Но она не улыбнулась.

И не сказала.