Втайне он радовался, что отправил свою единственную внучку за город, к родне мужа дочери, сразу после смерти Повелителя. Что бы он почувствовал, увидев её среди этих испуганных детей? Мысль об этом пронзила его холодом, и он поспешно отогнал её.

Он снова взглянул на Анну — и замер. В её глазах была такая решимость, такая холодная ясность, что он невольно подался назад.

Анна уловила этот жест. На губах её мелькнула горькая усмешка — не злая, но пронзительная, как лезвие.

— Не нужно думать о плохом, — произнесла она мягко, но с той интонацией, от которой становилось не по себе. — Я никогда не причиню вреда этим детям. Мальчики и юноши будут обучаться воинскому делу. Девочки — ведению хозяйства. Мы будем следить за их склонностями, давать им возможность стать теми, кем они сами пожелают. Но главное… — она сделала паузу, и каждое слово прозвучало как клятва, — им всем будет привита верность своему правителю и стране.

Айшир Анаташ почувствовал острый укол стыда. Он понял: она прочла его мысли. Поняла, что за тень сомнения скользнула в его душе.

— Кстати, — поспешил он сменить тему, словно пытаясь вернуть себе почву под ногами, — ход с приказом Повелителя был поистине прекрасен. Не ожидал, что вы так изящно разыграете эту карту.

Анна чуть склонила голову. В её взгляде промелькнуло что‑то неуловимое — то ли удовлетворение, то ли тень усталости.

— Я не играла, — произнесла Анна, и в её голосе не было ни тени сомнения, ни намёка на лукавство. — Этот приказ настоящий.

И это была чистая правда.

Она получила его от Ардэна накануне возвращения во дворец. Оказывается, Одаш написал его год назад — в тот самый момент, когда впервые поднялся вопрос о наследнике. Он не желал детей ни от кого, кроме Анны. И в то же время не хотел видеть на троне никого другого.

В его сердце жила непоколебимая вера: с Анной Аркахалла вновь расцветёт. Их идеалы во многом совпадали — он знал, что она сделает для страны и её народа то, чего не смог совершить он сам.

Одаш хранил приказ в тайне. Когда же понял, что заразился серой хворью, передал его тому, кому доверял так же, как и Анне — Ардэну Таджу. Взял с него слово: отдать документ лишь тогда, когда сама Анна решится занять трон.

Он не желал принуждать её. Не хотел, чтобы его воля встала на пути её мечты — вернуть Иррилию. Но в глубине души верил: получив в руки одну из величайших стран материка, Анна обретёт силу, способную возродить её дом.

В душе Анны разлилась горькая тоска — острая, как лезвие ножа. Как жаль, что нельзя повернуть время вспять. Как мало было у них — всего лишь миг, украденный у судьбы…

***

На следующий день совет великих лишился ещё шестерых членов.

Их казнь стала показательной — холодной, беспощадной демонстрацией новой власти. После неё у оставшихся не осталось иного выбора, кроме как признать право Анны на трон.

Трое советников бежали посреди ночи. Они покинули страну, даже не оглянувшись на детей, оставшихся во дворце. Это был их выбор — трусливый, но неизбежный.

Анна не стала преследовать их. Проливать больше крови не имело смысла. Она понимала: рано или поздно они вернутся. Найдут союзников, соберут силы — и вновь поднимут оружие против неё.

Но и она не собиралась бездействовать.

Её воля была твёрда, как алмаз. Она намеревалась завоевать доверие жителей Аркахаллы, укрепить свою власть не страхом, но справедливостью. Доказать каждому недовольному, что заняла трон по праву. Оправдать выбор Одаша — чтобы там, в садах Рохана, его дух мог спокойно взирать на эти земли, зная: они под надёжной защитой.

Анна стояла у окна, глядя на просыпающийся город. В лучах утреннего солнца стены дворца отливали золотом — словно корона, ожидающая своего часа.

«Я сделаю это, — подумала она, сжимая кулаки. — Для тебя. Для нас. Для Аркахаллы».

Три дня спустя под сводами главного храма столицы, в сиянии тысяче свечей и благовонного дыма, свершилось то, что ещё вчера казалось невозможным.

В центре зала, у подножия исполинской статуи Рохана, застыла Анна. Мраморные глаза бога взирали на неё с холодной безмятежностью, а в воздухе витало ощущение необратимости происходящего.

Верховный жрец, облачённый в белоснежные одеяния, поднял корону — древнюю, отлитую из звёздного серебра, украшенную рубинами, словно каплями крови первых правителей Аркахаллы. Его руки, иссечённые годами и молитвами, не дрожали. Он знал: сегодня он не просто возлагает регалию — он венчает эпоху.

— Приветствуйте новое солнце! — его голос, усиленный эхом под сводами, разнёсся по храму, по площади, по всему городу. — Повелительница Аркахаллы — Анна Баладжар!

И тогда площадь взорвалась.

Тысячи людей, заполнивших пространство перед храмом, разом опустились на колени. Их движения слились в единый, почти животный порыв — как волна, накрывшая берег. Они склоняли головы, касались лбами холодной мостовой, поднимали руки в молитвенном жесте.

Анна стояла на ступенях храма — высокая, прямая, словно высеченная из того же мрамора, что и статуя за её спиной. Свет утреннего солнца, пробивавшийся сквозь витражи, окутывал её золотым сиянием, превращая в живое божество.

Её любили.

Её воспевали.

Её имя — «Анна! — тысячи голосов выкрикивали так, будто пытались выгравировать его в небе, в камне, в самой вечности.

Она смотрела на них — на своих людей, на свою страну — и чувствовала, как внутри разгорается огонь, который уже не погасить. Это был не огонь тщеславия, не пламя триумфа. Это было пламя долга.

Началась новая эпоха.

Эпоха Анны Баладжар.

И в этот миг, под взглядами богов и людей, под шёпот молитв и гул ликования, она поняла: назад пути нет. Впереди — лишь дорога, которую она сама проложит.

И пусть её имя станут произносить с благоговением или страхом — оно останется в летописях навсегда.

В вечерних покоях Повелительницы царил полумрак, рассекаемый дрожащим пламенем одинокой свечи. Тишину нарушил лёгкий стук в дверь — вошла Нина, держа в руках запечатанный конверт.

— Джэбрал передаёт свои наилучшие поздравления новому солнцу Аркахаллы, — произнесла она, кладя послание на стол перед Анной.

Повелительница не ответила. Лишь взглядом скользнула по гербовой печати, затем неспешно вскрыла конверт. Поднесла лист к свету, и тени заплясали на её лице, превращая черты в загадочную маску.

Ферухе и Нина отошли в угол, приглушённо переговариваясь. Они делились впечатлениями о прошедшем дне — о ликующих толпах, о блеске короны, о том, как сама земля, казалось, дрожала от величия момента. Их тихий смех растворялся в сумраке, пока…

Грохот разорвал покой.

Девушки вздрогнули, вскочили с мест.

Анна стояла, уперевшись руками в стол. Её грудь вздымалась в тяжёлом дыхании, а на полу валялись разбросанные вещи — чернильница, свитки, перстни. Среди этого хаоса лежал надорванный лист — письмо Джэбрала.

Анна вновь схватила его, впиваясь взглядом в строки:

«…По вашей просьбе, друг мой, мы провели расследование. Наши люди, вернувшиеся из новой Иррилии, выяснили, что разыскиваемый вами друг сейчас является главой сопротивления. Под его руководством оставшиеся, непокорённые вакхалийцами, люди всё ещё ведут борьбу с узурпатором.

Что касается второго задания: нам удалось пробраться во дворец и даже подселить туда шпиона. Вы были правы — Аджэрхан действовал не один. За всеми его действиями стояла более могущественная сила. Спрятавшись в тени, она умело руководит вакхалийцем, внушая ему мысль, что тот принимает все решения самолично, хотя сам является всего лишь марионеткой.

Нам так и не удалось выяснить личность кукловода, но все следы ведут в Астарин. Более детально узнать не вышло — стало слишком рискованно.

Но кто настолько бесстрашен и умён, чтобы обхитрить всех? У кого хватит сил закрывать всем глаза и уши? Кто отвернулся от соседа в трудный для него час? Кто так умело руководит из‑за кулис? Думаю, вы и без меня сможете сопоставить все факты.