Но Анна не дрогнула.

В её глазах — ни тени тревоги, ни намёка на смятение. Лишь холодная, выверенная ясность.

— Нина, нужно проверить слова наложницы, — сказала она ровно, не оборачиваясь.

Нина кивнула — коротко, без лишних слов. В её взгляде читалась готовность действовать.

***

Вечер опустился на дворец, как тёмный шёлковый покров.

Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь багровые отблески на стенах. В кабинете Анны, заваленном пергаментами, свитками и чернильницами, царил полумрак. Свет масляных ламп дрожал, рисуя причудливые тени на полу.

Дверь тихо отворилась.

Вошла Нина.

Лицо её было хмурым, а в глазах — тень беспокойства. Она остановилась перед столом, сложила руки перед собой и тихо произнесла:

— Повитуха подтвердила беременность Амалии.

Анна подняла взгляд от бумаг. В её лице — ни удивления, ни страха. Лишь лёгкая складка между бровей.

— Почему девушку осматривала не лекарь? — спросила она, голос звучал ровно, почти равнодушно.

В стенах гарема, где каждый шаг, каждый взгляд и каждое слово подчинялись незыблемым правилам, существовал особый закон — жестокий и неизбежный, как сама судьба. Лишь одному мужчине‑лекарю дозволялось прикасаться к обитательницам этого золотого заточения.

Выбор падал на одного из многих — словно жребий, брошенный богами. Его отбирали с тщанием ювелира, оценивающего драгоценный камень. Затем начиналась особая выучка: не просто искусство врачевания, но тайные знания о женской природе, умение распознать первые признаки зарождения новой жизни, мастерство принятия родов, бережное ведение беременности.

Он трудился бок о бок с повитухой — но их роли были различны. Повитуха владела лишь искусством рождения, тогда как лекарь держал в своих руках все нити женского здоровья: от детских хворей до недугов преклонных лет.

Почести сыпались на него, как золотые монеты: жалование вдвое выше обычного, почтительное обращение, особое место за столом. Но за эту благодать требовалось заплатить страшную цену — кастрацию. Лишь лишённый мужской силы мог стать хранителем женских тайн.

Потому и выбирали обычно не юношей, пылающих жизненной силой, а зрелых мужей, уже познавших радость отцовства, оставивших потомство. Они расставались с природной сущностью почти без сожаления — ведь взамен получали почёт, сытую жизнь и власть над болезнями, возможность влиять на судьбы обитательниц гарема.

Но в летописях этого замкнутого мира сияла одна небывалая страница — история Сайса. Он стал единственным исключением за всю историю: мужчиной‑лекарем, сохранившим свою природную сущность. Повелитель Одаш, движимый любовью к своей жене Анне, даровал ему исключительное право лечить её. Это было не просто послабление правил — это было чудо, нарушающее вековые устои.

— Он отбыл из дворца ещё вчера, — пояснила Нина. — Кто‑то из его семьи заболел.

Пауза.

Тишина, наполненная шёпотом пергаментов и треском огня в лампах.

— Что теперь будешь делать? — осторожно спросила Нина, глядя на госпожу.

Анна откинулась на спинку кресла. Пальцы её медленно постукивали по краю стола — размеренно, будто отсчитывая время.

— А что мне делать? — она пожала плечами, и в этом движении не было ни капли тревоги. — Если ребёнок действительно есть, ему ещё предстоит родиться. Не каждая беременность заканчивается хорошо. Мне ли не знать…

Её голос затих, но слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые капли.

Нина не стала спорить.

Она знала: Анна говорит не просто так. За этими словами — боль. Опыт. Память о том дне, когда её собственный ребёнок стал жертвой чужой жестокости.

Но сейчас…

Сейчас Анна смотрела вперёд — холодно, ясно, с той непоколебимой решимостью, что делала её сильнее любых интриг.

— Я не стану ничего предпринимать, — продолжила она тихо, но твёрдо. — Напротив. Я намерена сделать всё, чтобы ребёнок Одаша появился на свет. Здоровый. Живой. И чтобы никто не смог использовать его как оружие.

Нина молча кивнула.

Она понимала: это не просто слова. Это — план.

И в этой игре Анна уже сделала первый ход.

Новость о беременности наложницы разлетелась по дворцу, как искра по сухой траве.

Уже на следующий день, едва переступив порог зала заседаний, Анна ощутила перемену. Воздух сгустился, пропитался шёпотом, скрытыми улыбками, многозначительными переглядываниями. Советники словно забыли о её присутствии — сидели, погружённые в свои мысли, рассеянно перебирая бумаги.

Секретарь вынужден был повысить голос, чтобы привлечь их внимание:

— Госпожа Анна Баладжар, жена Повелителя, прибыла для проведения ежедневного совета!

Приветствия прозвучали вяло, без прежнего почтения. Движения — замедленные, взгляды — отстранённые. Работа буксовала: предложения тонули в молчании, обсуждения вязли, словно в болоте.

Они уже всё решили, — поняла Анна. — Для них это не новость. Это победа.

Наконец один из советников не выдержал.

— Когда будет официально объявлено о ребёнке наложницы? — спросил он, стараясь придать голосу нейтральность, но в глазах его светилось торжество.

Анна медленно повернула голову. Взгляд её, холодный и острый, словно лезвие, остановился на смельчаке.

— А кто сказал, что объявление должно быть? — произнесла она тихо, но так, что каждое слово прозвучало, как удар молота. — С каких пор личная жизнь Повелителя стала достоянием совета?

По залу прокатился сдержанный ропот. Кто‑то скривил губы, кто‑то опустил глаза, кто‑то переглянулся с соседом, словно ища поддержки.

— Не потому ли, что для вас этот ребёнок нежеланный? — раздался новый голос — дерзкий, провокационный.

Анна не дрогнула.

Она собрала бумаги, аккуратно, без спешки, передала их секретарю. Затем поднялась — плавно, с той царственной неспешностью, что всегда заставляла окружающих чувствовать её превосходство.

Взгляд её скользнул по лицам.

Молодой господин Коэф — единственный, кто не смог выдержать этого взгляда. Он смущённо опустил глаза. Единственный и долгожданный сын одного из старейших советников, он вошёл в состав совета недавно. Но в отличие от этих лицемерных мужей, он был верен Повелителю и его жене — искренне, без задних мыслей.

Анна обвела зал взглядом — медленным, оценивающим, словно взвешивала каждого.

— Письмо с радостным известием было немедленно отправлено Повелителю, — произнесла она, и в голосе её не было ни тени волнения. — Все празднования в честь этого события будут проведены после его возвращения. Именно тогда информация о ребёнке может покинуть это место.

Пауза.

Тишина, в которой каждый слышал биение собственного сердца.

Затем — мягко, почти ласково:

— Хотя, кажется, я опоздала с этим замечанием. Никак не ожидала, что все высокопоставленные мужи окажутся базарными бабами, которые только и делают, что собирают сплетни.

Слова повисли в воздухе — тяжёлые, как свинцовые капли.

Кто‑то покраснел. Кто‑то сжал кулаки. Кто‑то поспешно уткнулся в бумаги.

— Что?!

— Да как вы…

— Что вы себе позволяете?!

Гневные возгласы взорвали зал, словно камни, брошенные в зеркальную гладь. Советники повскакали с мест, лица их пылали — кто от возмущения, кто от уязвлённой гордости. Глаза метали молнии, кулаки сжимались, голоса сливались в хаотичный хор негодования.

Но Анна стояла неподвижно.

Прямая, как клинок. Спокойная, как скала посреди бури.

Она знала: её слова попали в цель.

Конечно, они оскорбились. Ведь правда всегда ранит больнее лжи.

И конечно, она знала, кто стал источником сплетен.

Садише.

Эта женщина никогда не упустит шанса вонзить невидимый нож в спину, перекрутить правду, превратить зерно истины в ядовитый плод. «Ребёнок — лишь пешка, — читалось в её ухмылке. — А я — тот, кто будет двигать фигуры».

Анна медленно обвела взглядом разгорячённые лица.