— Ребёнок ещё не успел родиться, — произнесла она, и голос её, тихий, но отчётливый, пронзил шум, как остриё. — А вы уже хотите втянуть его в свои грязные игры. Омерзительно.

Слово повисло в воздухе — тяжёлое, как свинцовый колокол.

Советники замерли. Кто‑то открыл рот, но не нашёл слов. Кто‑то опустил глаза, будто внезапно увидел что‑то постыдное на своих руках.

Анна шагнула к двери.

Не спеша. Не оглядываясь.

— Совет окончен.

И вышла.

Тишина накрыла зал, как погребальный саван.

***

Время текло, как вода сквозь пальцы — незаметно, неумолимо, безвозвратно.

И вот — весть из далёких краёв. Письмо от Повелителя.

Анна вскрыла свиток с холодным сердцем. Она не ждала радости, не искала в строках восторженных слов о будущем ребёнке. И не ошиблась.

В письме не было ни тени ликования. Лишь сухая, почти резкая фраза:

«Следи за девушкой. Когда вернусь — разберусь сам».

Что это значило?

Анна не знала. Но и не пыталась разгадать — потому что в тот же день судьба преподнесла ей иной, куда более тревожный дар.

Много лет назад, когда махирад Садише углядела в Нине талант, та, по ее приказу, начала обучать девушек… искусству любви.

Так это называли вслух.

Так это звучало в устах благородных мужей, принимавших дары от Джихиньяра Баладжара. «Великая честь, — говорили они. — Получить в дом девушку, обученную у самой Нины».

Но истина была глубже.

Гораздо глубже.

Нина учила не только ласкам и уловкам, что пленяют мужчин. Она учила видеть. Слушать. Запоминать.

Каждая из её учениц становилась не просто наложницей — она становилась глазом. Ухом. Голубем, несущим письма туда, где слова не должны быть услышаны.

Садише принимала эти сведения с холодным удовлетворением. Мужчины — с самодовольной усмешкой. «Всего лишь для услады», — думали они.

Никто не видел в этих девушках угрозы.

Никто не предполагал, что однажды эти игрушки обернутся против них самих.

Квалита была одной из них.

Когда‑то её преподнесли в дар брату Садише — за верную службу. Она стала третьей наложницей сына советника — красивой, покорной, незаметной.

Но незаметность — лучшее оружие шпиона.

Однажды ночью, прячась в тени за тяжёлыми шторами, она услышала разговор отца и сына. Слова, сказанные тихим, но твёрдым голосом. Планы, скрытые за вежливыми фразами.

И в тот же вечер в тайный ларец легло письмо.

Письмо, которое утром оказалось в руках Нины.

***

Полночь подкралась к дворцу, окутав его сумраком.

В покоях Анны горела одинокая лампа. Свет её дрожал, рисуя причудливые тени на стенах, словно предупреждая о грядущем.

Дверь тихо отворилась.

Вошла Нина.

Её лицо было мрачным, а в глазах — тень тревоги, которую она тщетно пыталась скрыть.

Анна оторвалась от бумаг. Взгляд её — острый, внимательный — скользнул по подруге.

— Что случилось? — спросила она тихо, но в этом голосе звучала сталь.

Нина сделала шаг вперёд. Остановилась. Глубоко вдохнула, словно собираясь с силами.

— Пришло письмо от одной из моих девочек, — начала она, и слова её звучали, как удары молота по наковальне. — Квалита. Наложница племянника Садише.

Пауза.

Тишина, в которой слышно биение двух сердец.

— Ей удалось услышать кое‑что… важное.

Ещё пауза.

— Садише наконец решилась.

Анна не шевельнулась. Только взгляд её стал холоднее, словно лёд, сковавший озеро перед бурей.

— Тебе в скором времени подадут яд, — закончила Нина. — Слишком уж ты стала мешаться им.

Лампа дрогнула.

Тень на стене вытянулась, словно когтистая рука, тянущаяся к Анне.

Но Анна не отступила.

Она лишь медленно опустила перо, аккуратно промокнула его в чернильницу и тихо произнесла:

— Подробности известны? — спросила она, не поднимая взгляда.

Нина выпрямилась, собравшись, как перед боем.

— Это будет быстродействующий яд, — отчеканила она. — Его нужно разводить в жидкости. Вероятнее всего — в чае или узваре, чтобы скрыть послевкусие. Всё должно случиться до приезда Повелителя Одаша. Это всё, что известно.

Анна подняла глаза.

Синий взгляд — холодный, пронзительный — впился в Нину.

— Информации можно доверять? Это не может быть ловушкой?

— Квалите можно доверять, — выдохнула Нина и опустилась в кресло, стоявшее чуть в стороне от стола. Плечи её слегка поникли — будто сбросила невидимую ношу.

— Что думаешь? — спросила Анна.

Но вопрос был не к Нине.

Та вздрогнула, когда из сумрачного угла комнаты раздался голос — ровный, низкий, как шёпот клинка:

— Это было ожидаемо.

Чоксо шагнул из тени.

Его фигура возникла словно из ниоткуда — высокий, неподвижный, с лицом, наполовину скрытым полумраком. Нина почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Она даже не заметила его присутствия.

— Ваше влияние растёт, — продолжил он, не сводя с Анны взгляда. — Ваши взгляды всё чаще расходятся с их интересами. Если говорить прямо — вы помеха. А самый простой способ устранить помеху — убрать человека.

Анна кивнула.

— Нужно сообщить стражам, — резко сказала Нина, сжимая кулаки. — Лучше даже Дэнизу. Её вместе со всем гнилым семейством нужно…

— Нет, — оборвала её Анна.

Голос — тихий, но твёрдый, как сталь.

Нина замерла.

В глазах — непонимание.

А потом — холод.

Потому что Анна улыбнулась.

Улыбка — лёгкая, почти нежная. Но в ней таилось что‑то острое, как лезвие.

— Мы не станем ничего такого делать, — повторила она, и в голосе прозвучала странная, пугающая решимость. — Даже наоборот. Мы поможем Садише меня отравить.

Тишина.

Только стук пальцев Анны по столу — всё тот же размеренный ритм.

Тук. Тук. Тук.

Как часы, отсчитывающие время до начала спектакля.

***

Тишина. Уединённая. Святая.

Комната для молитв в главном храме Рохана — оазис безмолвия посреди городского гула. Её дозволялось посещать лишь членам правящей семьи, и Анна приходила сюда часто — чтобы услышать собственный голос сквозь шум дворцовых интриг, чтобы шепнуть молитвы, которых никто не должен был слышать.

Верховный жрец, облагодетельствованный щедрым пожертвованием, бдительно охранял её уединение. Ни один послушник, ни один прихожанин не смел нарушить покой жены Повелителя.

Но лишь единицы знали: у этой комнаты был иной дар.

Тайный. Опасный. Необходимый.

Анна узнала о нём случайно — от юного жреца, когда помогала ухаживать за больными прихожанами. В стене, за массивным кивотом с ликом святого, скрывалась потайная дверь. Ход, ведущий прямиком на улицы столицы. Выход — и вход. Путь для тех, кому нужно исчезнуть. Или появиться.

***

Вечер опускался на город, как тёмный шёлковый покров.

Улицы уже тонули в сумраке, но фонари ещё не зажглись — тот зыбкий час, когда тени становятся длиннее, а лица — неразличимы. Идеальное время для тех, кто хочет раствориться в толпе.

Анна и Чоксо скользнули в лабиринт переулков.

За ними, в молельной комнате, остались Ферухе и Сайс — молчаливые стражи, готовые сыграть роль хозяйки, если кто‑то осмелится нарушить уединение.

Карта, начертанная рукой Нины, лежала в памяти Анны, как узор на ладони. Они сворачивали, ныряли в проходы, огибали углы — пока не оказались в тупике.

Перед ними — глухая кирпичная стена старой таверны. Место, куда не заглядывали почтенные горожане. Здесь пили, играли, продавали секреты. Здесь не задавали вопросов.

Анна остановилась.

Сделала шаг влево. Отсчитала десять кирпичей. Затем — двадцать вверх.

Три коротких стука. Два — с паузой.

Стена дрогнула.

Часть кладки плавно отошла в сторону, открывая чёрный зев прохода. Внутри — лестница, уходящая вниз, в глубь земли.

Чоксо молча кивнул.

Анна ступила первой.