«Всё пропало», — с ледяной ясностью осознала Бильшияр.

Её замысел — настроить гарем против этой выскочки — рухнул. Анна не просто выдержала удар. Она ответила — ярко, дерзко, опасно. Она показала, что не боится, что умеет сражаться, что может быть угрозой.

Бильшияр вздрогнула.

Остриё кинжала в руках Анны вдруг замерло, нацеленное прямо на неё. Ярко‑синие глаза сверкнули насмешкой, превосходством, почти издевательством. Уголки губ, подкрашенных алой помадой, приподнялись в едва уловимой улыбке — той самой, от которой кровь стыла в жилах.

Старшая наложница сглотнула, но тут же взяла себя в руки. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Она не покажет слабости. Не здесь. Не сейчас.

***

Анна танцевала.

Она больше не видела зала, не замечала взглядов, не слышала шёпота. Она растворилась в музыке, в ритме, в движении. Закрытые глаза, плавные изгибы тела, летящие руки — всё это было не просто танцем. Это было высвобождением.

Где‑то на грани сознания она ощутила прикосновение — не физическое, а духовное. Чужие руки направляли её, подсказывали, вели. Она почувствовала запах леса, свежей травы, сена — тот самый, что остался на утоптанной поляне за заброшенными конюшнями.

И она даже не догадывалась, что в этот самый миг сидящий неподалёку мужчина ощущал то же самое.

Музыка стихла.

Анна замерла. Медленно, словно пробуждаясь от сна, она опустила руки, склонила голову в поклоне — и, не глядя ни на кого, покинула зал.

Её верные помощники — Ферухе и Чоксо— молча последовали за ней.

***

— Госпожа, это было просто невероятно! — Ферухе прижала ладони к груди, глаза её сияли. — Вы… вы были как буря! Как пламя! Как…

Она запнулась, не найдя слов, но её восторг был красноречивее любых фраз. Эмоции захлёстывали Ферухе, бурлили, искали выхода — и не находили слов, достойных того, что она только что видела. Она и представить не могла, что выступление её госпожи произведёт такой эффект.

Вспомнить хотя бы лицо старшей наложницы — маска ледяного негодования, за которой бушевала ярость. А Повелитель? Даже он, всегда столь сдержанный, не смог оторвать взгляда от Анны. Ни присутствие возлюбленной Бильшияр, ни тяжесть короны — ничто не спасло его от этого завораживающего зрелища.

Что уж говорить об остальных мужчинах… Их взгляды, жадные, восхищённые, скользили по фигуре танцовщицы, словно пытались запомнить каждый изгиб, каждое движение.

А махирад Садише? Даже она, женщина, чья сдержанность граничила с неприступностью, не скрывала одобрения. В её глазах, на мгновение, вспыхнул огонёк — не просто признания, но уважения.

Но за этим триумфом таилась опасность. Ферухе прекрасно понимала: завистливые глаза гарема уже прицениваются, ищут слабину. Теперь нужно держать ухо востро. Очень востро.

Не переставая делиться восторженными впечатлениями, Ферухе тем временем хлопотала — готовила всё необходимое для ночного отдыха госпожи. Они уже побывали в купальнях, и теперь Анна сидела перед зеркалом, задумчиво проводя гребнем по влажным волосам.

В отражении она следила за Ферухе, за её ловкими, привычными движениями. Мысли Анны текли плавно, перебирая яркие моменты дня.

Она вспоминала…

…как они с Одашем действовали как одна команда — не словами, не договорённостями, а чувством. Как каждый шаг, каждый взгляд поддерживали друг друга, вели к общей победе.

…как он смотрел на неё во время танца — не как на красавицу, не как на диковину, а как на равную. В его глазах она увидела не восхищение, а узнавание.

…слова Нины, сказанные когда‑то тихо, почти шёпотом: «Настоящая сила — не в том, чтобы побеждать. А в том, чтобы знать, когда и с кем разделить победу».

Анна отложила гребень. Взгляд её стал твёрдым, решительным.

Ферухе закончила с постелью и уже протягивала простую ночную сорочку — ту, в которой Анна обычно спала. Но госпожа остановила её жестом.

— Ферухе, сегодня я буду ночевать в покоях мензина, — произнесла она спокойно, но так, что в голосе звенела непреклонная уверенность.

Аркахалонка замерла, всё ещё держа сорочку в руках. Её глаза широко раскрылись — не от удивления, а от осознания важности этого решения. Она вопросительно взглянула на госпожу, словно пытаясь прочесть в её лице подтверждение: «Я правильно поняла?»

Анна кивнула. Чётко, без колебаний.

***

Мензин Одаш лежал в постели, уставившись в темноту, — сон не шёл. Казалось бы, мысли должны были кружиться вокруг победы в Турнире, вокруг долгожданного признания его наследником. Но стоило ему прикрыть глаза, как перед внутренним взором вновь и вновь возникала она — его избранная.

В зале он едва сдерживал себя. В груди бушевала двойственная жажда: сжать её в объятиях, осыпать поцелуями — и одновременно спрятать, заслонить от алчных, голодных взглядов, которыми её пожирали эти мужчины. Каждый из них смотрел на Анну так, словно она была не женщиной, а драгоценностью, которую хотелось присвоить.

Одаш тихо застонал и перевернулся на другой бок. В этот миг дверь едва слышно скрипнула, приоткрываясь.

Мгновенно — словно по звонку боевой тревоги — его рука нырнула под подушку, нащупала холодную рукоять кинжала. Пальцы сжались на металле. Все чувства обострились до предела. Он был готов к нападению.

Конечно. Отец или его наложница не могли оставить меня в покое.

Шаги — лёгкие, почти невесомые. Кто‑то замер у края постели. Одаш резко сел, вскинув оружие… и замер, ослеплённый нежданным видением.

Перед ним стояла Анна.

— Я сплю? — прошептал он хрипло, не веря своим глазам.

Она улыбнулась — мягко, почти нежно.

— Нет, мой господин, — ответила она. — Я взяла на себя смелость приказать вашим слугам не предупреждать о моём приходе.

— Что ты… — Одаш оборвал себя на полуслове.

Пеньюар скользнул с её плеч, упав к ногам бесшумной тенью.

Он резко выдохнул. Тонкая сорочка алого цвета — до неприличия открытая — едва скрывала то, что он так жаждал увидеть. Взгляд его блуждал по её фигуре, впитывая каждый изгиб, каждую линию. В штанах, в которых он обычно спал, стало невыносимо тесно. Он поспешно отвёл глаза, устыдившись своей реакции.

Только тогда он заметил, что всё ещё сжимает в руке кинжал. Одаш посмотрел на него с лёгким недоумением, будто не понимая, как тот оказался в его ладони. Быстро, почти стыдливо, убрал оружие под подушку.

— Тебе лучше уйти, — пробормотал он, по‑прежнему не глядя на неё.

Маленькая ладонь легла на его щеку — тёплая, невесомая. Она повернула его лицо к себе.

И тогда её губы — мягкие, сладкие, как мёд — коснулись его губ.

Всё самообладание рухнуло в одно мгновение. С тихим стоном он прижался к ней, впиваясь в её рот жадным, отчаянным поцелуем.

Утренний свет, пробиваясь сквозь ажурные занавеси, рассыпался по столу золотыми бликами. Одаш отложил ложку, прервав неспешную трапезу.

— Мне нужно съездить в порт. Вернусь только после обеда, — произнёс он, поднимая взгляд на Анну.

— Конечно, мой господин, — склонила голову девушка, едва уловимо улыбнувшись.

Сегодня у неё не было особых планов — вероятно, она провела бы день в компании Нины, изредка появляясь в гареме, чтобы не вызывать лишних вопросов. Но… что‑то шевельнулось в душе — неудержимое желание увидеть мир за стенами дворца.

— Господин, — тихо окликнула она, и Одаш тут же обернулся. — Господин, могу я попросить вас?

— Для тебя — всё что угодно, душа моя, — ответил он без тени сомнения, и в его глазах вспыхнул тёплый свет.

— Могу ли я сопровождать вас в этой поездке? Я живу здесь больше года, но не считая выездов главный храм так ни разу не покидала стен дворца.

Действительно, так оно и было. Но эти выезды едва ли можно было назвать подлинными путешествиями.

В тот редкий день, когда женщинам гарема дозволялось покинуть его стены, столичная стража заблаговременно очищала улицы. Ни единый прохожий не смел оказаться на пути процессии — лишь вооружённые стражи, выстроившиеся вдоль дороги, да безмолвные слуги, державшие в руках длинные шесты паланкинов.