Одаш сидел, сохраняя на лице маску спокойного достоинства, но внутри него клокотала горечь. Как же всё это гадко, — думал он, наблюдая за лицемерными улыбками и льстивыми поклонами.

Он понимал: сейчас ему необходимо окружить себя людьми, которые станут опорой в будущем. Но душа его рвалась прочь от этого блеска, от этих пустых речей. Ему хотелось бросить всё, схватить Анну в объятия и укрыться в тишине пустых покоев. Хотелось просто отдохнуть после дня, переполненного эмоциями.

Но судьба не дала ему такой возможности. Сразу после Турнира его повели на совет к Повелителю, а Анну забрали на подготовку к празднеству. Они так и не успели обменяться ни словом, ни взглядом.

Мимо Одаша скользнула молоденькая девушка в зелёном одеянии. Покровы на её голове гармонировали с платьем, а движения были исполнены нарочитой грации. Она склонилась перед мензином, предлагая наполнить его кубок сладким вином.

Её поза была продумана до мелочей: наклон головы, изгиб спины, лёгкий взмах ресниц. Она старалась выставить свои прелести в самом выгодном свете, надеясь пленить внимание знатного гостя.

Одаш мельком взглянул на неё. Хороша, — признал он. Но до Анны ей было так же далеко, как звезде до земли. Он улыбнулся разочарованной девушке и отвернулся.

Если бы покров позволил увидеть её лицо, Одаш заметил бы, как угасла её улыбка. Но девушка не пала духом — тут же переключилась на другого гостя, вновь излучая очарование.

Взгляд Одаша невольно скользнул к младшему брату. В памяти вспыхнули слова, произнесённые на арене: «Единственное, чего я не могу тебе отдать, — это её любовь».

В груди вскипела ярость. Мало ему всеобщей любви и преклонения? — думал Одаш. — Решил забрать у меня самое важное — Анну?

Он сжал кулаки под столом. Никогда. Лучше отказаться от вновь обретённого титула, чем позволить Магнешу отнять у него женщину, которую он любит.

Пусть трон, пусть власть — всё это прах. Но Анна… Анна — это жизнь.

Магнеш почувствовал на себе взгляд — резкий, словно укол. Он вскинул голову и встретился глазами со старшим братом.

Первое в жизни поражение… Он перенёс его с достоинством, хотя внутри всё кипело. Мать уже успела подойти — не для того, чтобы поддержать, а чтобы бросить в лицо упрёки. «Слабак! Ты опозорил нас!»

Но Магнеш понимал: её злил не сам проигрыш. Её разъедало другое — то, что Повелитель не смог отстоять своё решение на совете. Титул истинного наследника остался за Одашем.

А ещё… Анна.

Он обещал ей победу. И не выполнил обещания. Стыд жёг изнутри. «Такой слабак ей не нужен», — думал он, глядя на брата. Одаш… Кто бы мог подумать, что он способен на такое? Нет, Магнеш был уверен: за этой внезапной силой стоял не только сам Одаш. За всем этим стояла Анна.

Мысли обоих мензинов оборвала внезапно прервавшаяся музыка. Все взгляды устремились к круглой площадке, где появилась единственная дочь Повелителя.

Тамиша была ослепительна в белом одеянии. Сегодня она отказалась от обилия украшений, которые обычно носила. В руках её мерцали большие белые веера. Она шагнула в центр площадки, замерла на мгновение, а затем медленно обвела взглядом зал.

Найдя старшего брата, она смущённо улыбнулась и тут же опустила глаза.

Снова зазвучала музыка — лёгкая, почти невесомая. Тамиша начала танец.

Каждое движение было отточено до совершенства. Видно было, что она потратила немало часов на репетиции. Её танец был нежным, воздушным, словно шёпот ветра. Странно, но он совсем не вязался с её обычным характером — дерзким, порывистым, порой даже резким.

Повелитель и его возлюбленная наблюдали за дочерью с родительской гордостью. На мгновение они забыли о поражении сына. Танец Тамиши принёс им умиротворение, заставил улыбнуться.

Когда музыка стихла, девушка поклонилась отцу, бросила ещё один взгляд на старшего брата… Но он уже не смотрел на неё. Одаш был увлечён разговором с племянником айшира Анаташа.

Тамиша досадливо тряхнула головой и покинула сцену.

Её сменили другие девушки — они играли на музыкальных инструментах, наполняя зал переливчатыми мелодиями.

Время близилось к полуночи. Праздник медленно шёл к завершению.

Евнухи, уставшие и слегка встревоженные, переглядывались. Им предстояло развести по покоям гостей, разомлевших от вина и обильной трапезы.

Девушки из гарема продолжали развлекать собравшихся. Но несколько человек в этом зале ждали лишь одного выступления — выступления одной конкретной девушки.

Выступлений оставалось немного. И среди них было то самое.

Отлучившаяся было помощница Бильшияр скользнула обратно к госпоже и, склонившись, зашептала ей что‑то на ухо. Наложница хмыкнула — в глазах её вспыхнул острый интерес. Она перевела взгляд на сцену.

Последняя группа девушек завершила выступление и, шурша шёлком, покинула площадку. На их место вышли двое: смуглокожий вакхалиец с длинными, свободно ниспадающими волосами и темноволосая аркахалонка. В руках мужчины — простая деревянная дудочка, казавшаяся почти нелепой рядом с его статной фигурой. Девушка держала древний барабан — народный инструмент этой страны, потрёпанный, но звучащий, словно голос самой земли.

Мензины заметно оживились. Бильшияр, наблюдая за сыном, недовольно поджала губы.

И тогда на сцену вышла она.

Девушка в сером плаще.

Тишина взорвалась тихой, пронзительной мелодией: вакхалиец приложил дудочку к губам. Звук, чистый и нежный, заставил зал затаить дыхание. Чёрная ткань медленно сползла с плеч, легла у ног, обнажив наряд, от которого по залу пробежал шёпот.

Чёрный. Цвет траура. Никто прежде не осмеливался выйти в таком на придворный пир. Но этот наряд… он балансировал на грани приличий. Лиф украшали чёрный бисер и серебристая вышивка — едва уловимый отблеск роскоши, смягчавший мрачность ткани. Покрой был смелым, подчёркивал каждый изгиб фигуры, будоражил воображение. Многие мужчины не скрывали жадного восхищения, скользя взглядами по её силуэту.

Анна начала танец.

Плавные, грациозные движения, словно волны, накатывали на зал. Она закрыла глаза, отдаваясь мелодии, которая то замирала, то вспыхивала с новой силой. Дудочка затихла — на мгновение повисла тишина, а затем барабан ударил, резко, властно. Ритм стал жёстче, быстрее, наполнился первобытной энергией.

В руках Анны вдруг блеснули кинжалы.

Стражи у края сцены напряглись. Кто‑то даже рванулся вперёд, но она, взмахнув оружием, закружилась в вихре танца. Лезвия сверкали, словно молнии, но каждое движение было отточено, безопасно — это была часть представления. Стражи отступили, но не расслабились, следя за ней с настороженной внимательностью.

А Анна танцевала.

Это был её победный танец. Не мольба, не просьба — вызов. Каждое движение, каждый удар кинжала по воздуху — как удар по тем, кто пытался унизить её, сломать, стереть в пыль. Она танцевала, представляя перед собой врага, нанося удары, которые не ранили тело, но разили гордость.

«Вы думали, я сдамся? — говорила её пластика. — Я не просто выживу. Я одержу победу».

Зал замер, очарованный. Даже те, кто прежде смотрел на неё с презрением, теперь не могли оторвать взгляда. В этом танце была сила — не грубая, не показная, а та, что рождается из глубины души, из веры в себя.

Бильшияр смотрела, не отрывая широко раскрытых глаз, — и в груди клокотала буря, для которой не нашлось слов.

Эта наглая девчонка… Она не просто танцевала — она насмехалась. Каждое движение, каждый взгляд, каждый взмах кинжала были полны дерзкого торжества, словно Анна швыряла в лицо старшей наложницы невидимые пощёчины.

Бильшияр резко повернула голову к Джихиньяру. Повелитель, подавшись вперёд, не моргая следил за представлением. Его лицо было непроницаемо, но в глазах горел нескрываемый интерес.

Затем она взглянула на сына.

Магнеш…

Её бедный мальчик был околдован. В его взгляде не было ни гнева, ни раздражения — лишь чистое, безоговорочное восхищение. Он смотрел на Анну так, как смотрят на божество: с благоговением, с восторгом, с беззащитной преданностью.