И что‑то в нём надломилось.

Он опустился перед ней на колени. Руки, большие и тёплые, бережно обхватили её лицо, заставили поднять голову.

— Прости меня, — произнёс он охрипшим от волнения голосом. — Прости. Я не имел права срываться на тебе.

— Господин… — начала Анна, но он не дал ей продолжить.

— И ты не рабыня. Для меня — точно нет. Ведь это я… твой раб навечно. И клянусь своей жизнью, что сделаю всё, чтобы ты стала свободной.

Его губы коснулись её губ — быстро, почти судорожно, как будто он боялся, что не успеет. Затем он резко поднялся, развернулся и вышел, не оглядываясь.

Ферухе тут же бросилась к госпоже, помогая ей подняться. Но Анна всё ещё смотрела на закрывшуюся дверь. В голове роились мысли — острые, противоречивые, как осколки разбитого зеркала.

Он сказал «всё, чтобы ты стала свободной»… Но что это значит?

***

Анна сидела перед зеркалом. Движения были размеренными, почти механическими: гребень скользил по волосам, разделяя их на ровные пряди. Но взгляд… Взгляд её скользил не по отражению, а куда‑то дальше — сквозь стекло, сквозь стены, туда, где на торговой площади всё ещё жили тени тех, кого она сегодня увидела.

Сайса перенесли в комнату Чоксо. Никто из слуг не горел желанием делить кров с хмурым вакхалийцем — так что до сегодняшнего дня он был единственным хозяином этого скромного, но уютного уголка. Теперь же там, на жёсткой койке, спал измученный мальчик, а Чоксо, как и всегда, стоял на страже у дверей.

Ферухе давно закончила свои хлопоты: сменила постель, приготовила ночную одежду, растопила ароматные травы в жаровне. Теперь она ушла к себе, оставив госпожу в тишине.

Анна отпустила гребень. Зеркало отражало её профиль — тонкий, напряжённый, с тенью тревоги под глазами. Мысли кружились, цеплялись друг за друга, возвращались к одному и тому же: к рабам на площади. К их потухшим взглядам. К ошейникам, впивающимся в кожу.

— Чоксо? — тихо позвала она.

Даже в поздний час она знала: он придёт. Где бы он ни был, что бы ни делал — он услышит её голос. Так было всегда.

Он вошёл бесшумно, замер у двери, словно часть тени.

— Ты можешь незаметно покинуть дворец? — спросила Анна, переходя на родной иррильский. Голос её звучал едва слышно, будто боялся разбудить спящие стены.

Чоксо кивнул.

— Отправляйся на торговую площадь. Узнай как можно больше о рабах местных торговцев. Где их содержат? Как к ним относятся? Что им нужно?

— Белая женщина хочет помочь невольникам? — в его голосе не было удивления, лишь спокойное принятие.

— Мы сами недавно были такими же, — тихо ответила Анна, глядя в зеркало, но не видя своего отражения. — Да, сейчас мы во дворце. Но по сути… мы всё ещё рабы. Только нам повезло чуть больше. И если у нас есть возможность помочь тем, кому повезло меньше, мы должны это сделать. Я хочу хоть немного улучшить их жизнь.

Чоксо молча склонил голову. Без слов, без лишних вопросов. Он понял.

Бесшумной тенью он скользнул прочь, растворяясь в полумраке спящего дворца. В его груди теплилось странное чувство — благодарность. Благодарность богам за то, что когда‑то свели его судьбу с этой маленькой, хрупкой девушкой.

Кто бы мог подумать, — размышлял он, шагая по безмолвным коридорам, — что я, всадник и сын степи, буду верен девчонке из далёкой земли? Но видит Небо — она сильнее и благороднее всех вождей, которых я знал.

И он поклялся себе: он будет ей верным слугой. До конца.

Ночью за ней пришли.

Двое молчаливых стражей ворвались в покои, словно тени, рождённые мраком. Не говоря ни слова, они схватили спящую Анну под руки и рывком выдернули из постели. Ткань ночной сорочки затрещала, едва не разорвавшись.

Ферухе, прибежавшая на шум, попыталась встать на защиту госпожи — но один небрежный толчок отшвырнул её в сторону. Девушка вскрикнула, ударившись о пол, но даже там, дрожа и пытаясь подняться, продолжала звать Чоксо. Она не знала, что вакхалиец уже покинул дворец — по приказу самой Анны.

— Что вы себе позволяете?! — голос Анны звучал твёрдо, несмотря на холод, сковавший сердце.

Но стражи не ответили. Двое амбалов, словно немые изваяния, продолжали вести её куда‑то в глубь дворца. Их пальцы впивались в предплечья, но Анна не сопротивлялась. Она шла с ровной спиной, с гордо поднятым подбородком.

По пути им встречались стражи и евнухи. Они молча отводили глаза, будто боялись даже взглянуть на неё. И в этом молчании, в этом уклонении взглядов Анна начала понимать, куда её ведут.

Личная гвардия Повелителя.

Самый элитный отряд Аркахаллона, известный так же как Золотой отряд. То, что за ней прислали именно их, было… даже лестно. Но в этой лестности таилась угроза — холодная, беспощадная.

Стражи вывели её из гарема и повели в мужскую часть дворца. Анна мельком отметила, что они миновали покои мензинов и теперь углублялись всё дальше — к самым сердцу дворца, к покоям Повелителя.

В гостевой комнате Повелителя, несмотря на поздний час, было многолюдно. Свечи горели так ярко, что их пламя искажало лица собравшихся, придавая им хищные очертания.

За массивным столом сидел сам Повелитель — усталый, но оттого ещё более грозный. Рядом с ним: айшир Анаташ — первый советник; айшир Кенжах — верный подвижник старшей наложницы; айшир Фришэх — брат махирад Садише, член Совета; секретарь Повелителя (имя которого Анна не смогла вспомнить); и, конечно, посол из Хорты — тот самый, тощий и вечно недовольный, как мысленно называла его Анна.

Его присутствие всё объясняло. Он не смог проглотить оскорбление.

Анна остановилась на пороге, окинув взглядом эту грозную компанию. В груди билась одна мысль: «Они думают, что напугают меня?»

Она выпрямилась ещё сильнее, если это было возможно, и встретила взгляд Повелителя без тени страха.

Стражи, не проронив ни слова, провели Анну в центр комнаты и с грубой решительностью заставили опуститься на колени. Их пальцы на миг сжались на её предплечьях — жёстко, без намёка на сочувствие, — а затем разомкнулись, оставив её одну под перекрестьем пристальных взглядов.

В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Пламя дрожало, искажая лица собравшихся, превращая их в маски — то ли гнева, то ли любопытства, то ли холодного расчёта.

— Это она? — первым нарушил молчание айшир Кенжах, повернувшись к послу Хорты.

Тот кивнул. Взгляд его, полный неприкрытой ненависти, не отрывался от Анны. Повелитель молчал, словно наблюдал за происходящим со стороны, а айшир Анаташ задумчиво поглаживал длинную бороду, будто мысли его витали где‑то далеко.

— Кто ты такая? Как посмела жалкая рабыня оскорбить мужа славной Хорты? — голос айшира Фришэха звенел от ярости, раскатываясь по комнате, как удар хлыста.

Но тут неожиданно вмешался айшир Анаташ:

— Мой Повелитель, позвольте мне держать слово. Я ни в коем случае не желаю обидеть нашего уважаемого гостя, но, быть может, стоит рассмотреть этот инцидент со всех сторон? Возможно, посол неверно истолковал слова девушки, и она вовсе не намеревалась его оскорбить.

Глаза посла вспыхнули гневом. Он резко повернулся к старцу, сжав кулаки. Айшир Фришэх, до этого буравящий Анну взглядом, тоже устремил взор на советника.

— Рассмотреть со всех сторон?! — голос брата Садише взвизгнул, разрывая тишину. — Конечно, она будет оправдываться, всё отрицать! Да и какая разница, что именно она сказала? Факт остаётся фактом: эта девка осмелилась открыть рот в присутствии наших гостей, тем самым опозорив нас! Слов уважаемого господина Эдль Вар Нгиемона достаточно, чтобы наказать её!

— Жаль, что вы не научили держать язык за зубами свою жену, — тихо, почти шёпотом, произнёс кто‑то из советников.

Айшир Фришэх побагровел. В комнате поднялся гвалт. Мужчины кричали, перебивали друг друга, размахивали руками — и Анне на мгновение показалось, что она очутилась в общей зале гарема, где собрались взбудораженные наложницы. Трудно было поверить, что так ведут себя взрослые, облечённые властью мужчины.