Анна промолчала. Она знала: Нина права. Но терпение иссякло. Сидеть, ждать, подчиняться — всё это больше не имело смысла.

Заметив, что её слова не возымели действия, Нина вздохнула:

— Я тебя предупредила. Дальше решай сама.

Анна мысленно поблагодарила её за то, что она не стала продолжать наставления. Настроение девушки и так балансировало на грани.

— Так кто этот мальчик? — повторила Нина, смягчая тон.

— Такой же раб, как и я, — тихо ответила Анна, присаживаясь рядом. — Когда мы с Чоксо попали в рабство, вакхалиец был тяжело ранен. Я буквально носила его на руках, выхаживала — в тех условиях это казалось невозможным. Нам помогла одна знахарка и её внук. На рынке рабов нас разлучили: меня забрали в гарем, и я больше их не видела. Сегодня, проезжая торговую площадь, я заметила, как мужчина избивает мальчика‑раба. Это оказался Сайс. Я забрала его.

Нина не произнесла ни слова — лишь медленно покачала головой. Если история её удивила, она не показала этого.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь приглушёнными голосами из соседней комнаты — лекарь давал указания, Ферухе шепотом успокаивала Сайса, изредка доносились его тихие стоны.

Анна откинулась на спинку софы, закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслись обрывки прошлого:

… Телега, на которой она тащила раненого Чоксо.

… Старуха‑знахарка, протягивающая флягу с травяным отваром.

… Из‑за её плеча робко выглядывает щекастый паренёк — Сайс, тогда ещё полный жизни.

… Рынок рабов: последний взгляд на добрую женщину, крик торговца, заносящего руку для удара.

Нынешний Сайс мало напоминал того мальчишку. Но это был он.

Мысли Анны переметнулись к другим рабам — к тем, чьи потухшие глаза она видела на площади. Они сдались. Их плечи были опущены, души — сломлены. Такие же невольники, как и она.

Но разница была в одном: Анна не собиралась сдаваться.

Она будет бороться.

До конца.

Из спальни вышел лекарь. Анна распахнула глаза.

Старик метнул в её сторону взгляд, полный сдержанной неприязни, но, вспомнив, с кем имеет дело, всё же склонил голову — едва‑едва, словно боясь перегнуть палку. Голос его звучал сухо, отрывисто:

— Я обработал все раны. Глубокие — зашил. Жар спал. Оставил вашей служанке рекомендации и всё необходимое для перевязок. Никаких физических нагрузок, пока раны полностью не затянутся. Для дальнейшего выздоровления ему понадобятся отдых и хорошее питание.

Было очевидно: ему претило не только разговаривать с Анной, но и вообще возиться с каким‑то рабом. Однако выбора у него не имелось — девушка ясно дала это понять с самого начала.

И оттого её следующие слова — искренние, без тени высокомерия — стали для него настоящим потрясением.

— Благодарю вас. Прошу прощения за резкость, — произнесла Анна мягко.

Лекарь замер. В его глазах вспыхнуло недоумение. Он даже слегка покраснел, осознав, что сам не скупился на резкие выражения. Пробормотав что‑то невнятное, он поспешил удалиться, бросив на девушку последний, задумчивый взгляд.

Нина тоже вскоре откланялась — её вечно ждали срочные дела.

Анна тихо приоткрыла дверь спальни.

Сайс спал на её кровати — на животе, чтобы не тревожить раны. Его не стали одевать в чистую рубаху и не накрыли покрывалом: так было проще следить за состоянием спины. И теперь Анна могла разглядеть всё в ужасающей подробности.

Свежие раны — кровавые, воспалённые — явно появились сегодня. Но рядом с ними тянулись старые рубцы — бледные, но всё ещё заметные. Это наказание не было для Сайса в новинку.

Ферухе молча убирала окровавленные бинты и инструменты, оставленные после работы лекаря. Время от времени она бросала на мальчика жалостливые взгляды — тихие, полные сострадания.

В этот момент двери в покои Анны резко распахнулись.

На пороге стоял Одаш — лицо напряжённое, в глазах — сдержанный гнев.

Анна мгновенно прикрыла дверь спальни, чтобы не потревожить сон Сайса, и вышла навстречу.

— Не хочешь объясниться? — бросил он, скрестив руки на груди. Голос звучал холодно, но в нём угадывалась едва сдерживаемая буря.

— Что именно вас интересует, господин? — спросила она спокойно, глядя ему прямо в глаза.

— Зачем ты устроила то представление?

— Не уверена, что понимаю, о чём вы, — ответила Анна, не отводя взгляда.

Одаш резко шагнул вперёд, схватил её чуть выше локтей и притянул к себе.

— Что за спектакль с торговцем посреди площади — и на глазах у иностранной делегации?! — прорычал он ей в лицо, и в его голосе прозвучала не только злость, но и что‑то ещё — тревога, беспокойство, скрытое за гневом.

Это был первый раз, когда он по‑настоящему разозлился на неё.

Что задело его глубже — её непослушание или внезапное сомнение в собственных силах? В душе Одаша шевельнулась горькая мысль: возможно, он сам оказался не готов.

Ведь ему впервые доверили столь ответственное дело. Не просто формальный ритуал — а настоящую проверку. И он хотел — отчаянно хотел! — показать себя с наилучшей стороны. Не только перед послами, чьи холодные взгляды он ощущал кожей. Не только перед Анной, чьё одобрение вдруг стало для него необъяснимо важным. Но прежде всего — перед самим собой.

Он представлял это иначе.

В его воображении всё складывалось безупречно: чинная процессия, сдержанные речи, безупречная дипломатия. Но реальность оказалась насмешливой пародией на его мечты.

Сначала — недовольные перешёптывания послов из‑за отсутствия паланкинов. Затем — дерзкое приветствие Анны, прозвучавшее как вызов. А после — та сцена на площади: её схватка с торговцем из‑за какого‑то раба, её непоколебимая решимость, её непокорность.

Всё пошло не так. Совсем не так.

И теперь, глядя на Анну, он чувствовал, как внутри разгорается огонь — не только гнев, но и что‑то ещё, смутное, тревожное. Возможно, страх. Страх перед тем, что он не справился. Перед тем, что она — эта маленькая, упрямая девушка — каким‑то образом стала мерилом его силы.

Вот почему он сорвался. Вот почему его голос звучал так жёстко, а взгляд — так холодно.

— Представление?! — вспыхнула Анна, несмотря на боль в сжатых предплечьях. — Он едва не убил мальчика!

— Если тебе стало жаль его, ты могла просто купить или забрать. Стоило лишь назвать моё имя, — голос Одаша звучал ровно, но в глазах плескалось раздражение. — Зачем нужно было устраивать скандал и нападать на торговца?

— Он его избивал! — сорвалась на крик Анна, словно пытаясь вбить в него очевидную истину.

— Это было его право! — так же громко ответил наследник, и в его тоне прорезалась холодная непреклонность. — Его право, как хозяина. Ведь этот мальчик всего лишь…

— Раб? — перебила Анна, резко высвобождаясь из его хвата. — Да, вы правы. У него, как у хозяина, есть право избить его, морить голодом или просто убить. Конечно. Ведь мальчик — раб. Всего лишь раб. У него нет никаких прав, ведь в глазах хозяев он хуже скота. Так? Рабы — мусор, грязь под ногами господ. Их жизнь ничего не стоит. Их можно продать, купить, убить, подарить… Или даже разводить, как собак или свиней.

Она сделала шаг назад, голос дрогнул, но она продолжила, чеканя каждое слово:

— И я ни на минуту об этом не забываю. Ведь я тоже — всего лишь рабыня. А вы — мой хозяин. Я нарушила ваш приказ? Осмелилась опозорить своего господина? Теперь заслуживаю наказания?

С этими словами Анна опустилась на колени. Покорно сложила руки на груди, склонила голову, обнажая шею — классическая поза провинившегося раба. Та самая поза, которую в доме её бывшего хозяина вбивали в неё ударами и угрозами.

Ферухе, выглянувшая из спальни, прижала ладони к груди, задыхаясь от ужаса. Чоксо, стоявший рядом, сжал рукоять кинжала так, что побелели пальцы. Он был готов броситься на защиту госпожи в любую секунду.

Одаш замер. Его взгляд, широко распахнутый, скользнул по Анне — по её прямой спине, по склоненной голове, по бледным, напряжённым рукам. В этот момент он увидел не избранную, не возлюбленную — а рабыню. Ту, кем она была по закону этого мира.