Поставив чашку на стол, он достал из ящика, принесённого с собой, небольшой мешочек. Внутри — серебряные бусины, маленькие, почти невесомые. Древний, но верный способ проверить яд.

Две бусины опустились в остатки чая. Он слегка потряс чашку, затем осторожно вынул их и положил на заранее подготовленную тряпицу.

Секунды тянулись, как вечность.

И вот — бусины потемнели.

Сначала едва заметно, потом — неотвратимо, словно поглощая в себя саму тьму.

— Это определённо яд, — произнёс помощник лекаря тихо, но так, что слова прозвучали, как приговор.

Он собрал свои вещи, поклонился и ушёл — торопливо, почти бегом, чтобы вернуться к лекарю и доложить.

— Немедленно заняться расследованием, — приказал Анаташ стражам, и голос его не допускал возражений.

— В гареме мужчины не имеют права бродить, — напомнила Нина, и в её тоне сквозила холодная усмешка. — Но есть человек, который вправе вести расследование самостоятельно — махирад.

Айдан Баладжар поднялась со своего места.

И это была уже не та тихая, неуверенная женщина, которую все привыкли видеть. В её глазах — сталь. В движениях — решимость. Угроза жизни Анны ударила по ней, как ушат ледяной воды, пробудив что‑то давно забытое.

Даже злое шипение Садише — тихое, ядовитое — не смогло её остановить.

— Я возьму это на себя, — произнесла она, и слова её прозвучали как клятва.

Все разошлись — быстро, деловито, каждый зная свою роль.

Стражи оцепили сад. Служанки собирали вещи. Анирыл увела дочь, всё ещё всхлипывающую. Садише, с лицом, застывшим в холодной маске, удалилась последней, бросив на Нину взгляд, полный невысказанной угрозы.

Но никто не заметил.

Никто не увидел.

Едва заметную победную усмешку, тронувшую губы Нины.

Всё идёт по плану.

***

Тишина.

Тяжёлая, вязкая, пропитанная запахом лекарственных трав и едва уловимым привкусом страха.

Комната Анны.

Здесь, словно стражи у ложа умирающей королевы, замерли те, кто был ей верен: Ферухе с бледным, застывшим лицом; Нина, скрестив руки, — её глаза не мигая следят за каждым движением; Сайс, не отходящий от кровати ни на шаг; и даже Чоксо, обычно невозмутимый, сейчас сжимающий рукоять меча так, что побелели пальцы.

Анна лежала неподвижно.

Дыхание — едва заметное, прерывистое. Кожа — бледная, почти прозрачная, с синеватыми тенями под глазами. Казалось, сама жизнь медленно выскальзывает из неё, капля за каплей.

Лекарь ушёл лишь недавно.

Ушёл, оставив после себя запах горьких настоев и короткий наказ помощнику:

— Как только она откроет глаза — беги за мной. Немедленно.

Всё, что можно было сделать, уже сделано.

Теперь оставалось лишь ждать.

И молиться.

Сайс первым заметил перемену.

Он не спал. Не ел. Не отходил от кровати. Его взгляд, пристальный, как у охотника, следящего за добычей, не упускал ни малейшего движения.

И вот — ресницы Анны дрогнули.

Едва‑едва, словно крылья мотылька в предсмертной агонии. Но этого хватило.

— Она… — голос Сайса дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Она приходит в себя!

Ферухе всхлипнула, прижав ладонь к губам. Нина резко выпрямилась, глаза её вспыхнули. Чоксо сделал шаг вперёд, словно готовясь защитить госпожу даже от самой смерти.

Когда Анна распахнула глаза, Сайс уже был рядом — словно тень, неотступно следующая за ней. Она даже не успела шевельнуть губами, а в её ладони уже оказался стакан с прохладной водой.

— Спасибо, Сайс, — выдохнула она хрипло, с трудом выталкивая слова.

Но в ответ — лишь молчание.

Парень сжал зубы так, что на скулах заиграли желваки. Брови хмуро сдвинулись, превратив лицо в маску сдержанного гнева. Помог ей опуститься на подушки и резко отвернулся, будто не мог больше смотреть.

Анна перевела взгляд на Ферухе.

Та поняла без слов.

— Почему вы всё ещё здесь? — её голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Немедленно отправляйтесь к лекарю и сообщите, что госпожа очнулась!

Помощник лекаря вздрогнул, охнул и метнулся к двери, едва не сбив её с ног.

Когда они наконец остались одни, Анна снова обратилась к Сайсу. Но на этот раз — на иррилийском. Тихом, певучем, родном.

— Сайс, что не так? — спросила она мягко.

Он обернулся.

И в его глазах — буря.

Тревога. Злость. Страх.

Не за себя. За неё.

За ту, кого он давно считал семьёй. За ту, кто стала для него дороже всех.

Ферухе и Чоксо переглянулись. Вмешательства не последовало — они понимали. Разделяли. Злость парня была их злостью. Боль — их болью.

— Зачем ты это сделала? — его голос дрогнул. — Зачем так рисковала? Разве оно стоило того? А если бы ты не очнулась?!

Слова рвались из него, как кровь из раны.

Анна смотрела на него спокойно, почти безмятежно.

— Я знала, что ты обязательно справишься, — произнесла она тихо. — Что не дашь мне умереть.

— Ради чего всё это? — он вдруг обессилел. Голос упал до шёпота, словно силы покинули его в одно мгновение. — Почему ты просто не можешь жить спокойно?

Плечи опустились. Руки безвольно повисли. Он стоял перед ней — не лекарь, не страж, а просто человек, измученный страхом за ту, что стала его миром.

В этот момент в комнату вошёл лекарь.

Сайс молча отступил, давая ему место. Наблюдал, как тот осматривает Анну, щупает пульс, проверяет зрачки, бормочет что‑то о «благоприятной динамике».

— С госпожой всё хорошо, — наконец заключил лекарь, собирая инструменты. — Теперь главное — покой и наблюдение.

Он уже шагнул к двери, но путь ему преградил Чоксо — молчаливый, как скала.

— Прошу прощения, — вмешалась Ферухе, её голос звучал мягко, но непреклонно. — Но вам нужно будет остаться здесь на некоторое время.

Лекарь замер. Обернулся, и в его глазах мелькнул испуг.

— Что?

— Чоксо проводит вас, — повторила Ферухе без объяснений.

Лекарь вздрогнул, когда тяжёлая, словно кованая, рука вакхалийца опустилась на его плечо. В глазах — растерянность, в движениях — невольная дрожь.

— Не волнуйтесь, господин лекарь, — голос Анны прозвучал мягко, но в нём таилась сталь. — Считайте, что это… выходной. Таким образом я хочу выразить свою благодарность.

Её улыбка — тонкая, почти призрачная — не смягчила напряжения. Лекарь сглотнул, но возражать не решился.

Чоксо, не произнеся ни слова, провёл его в соседнюю комнату. Там уже всё было готово: постель, еда, кувшин с водой. Никто не собирался причинять мужчине вред. Но и выпустить его наружу — тоже не мог.

Секрет. Тишина. Время.

Им нужно было, чтобы о состоянии Анны никто не узнал как можно дольше.

Это тоже было частью её плана.

— Как обстоят дела? И сколько я вообще спала? — спросила Анна, едва Чоксо вернулся.

Его ответ был кратким, как удар клинка:

— Прошёл день. Мать вождя провела обыск и нашла яд в комнате старой госпожи. И записку от её брата. Сегодня около полудня состоится совет и суд.

Анна кивнула — едва заметно, но с холодной уверенностью.

— Хорошо. Я ещё успею.

Она повернулась к Ферухе:

— Помоги, пожалуйста. Хочу хоть немного привести себя в порядок. Потом пойдём на совет. Я не могу пропустить это зрелище.

Ферухе тут же бросилась выполнять приказ. Помогла Анне сесть, накинуть халат, а затем выскользнула за дверь — готовить всё для умывания и переодевания.

Чоксо Анна отправила к Нине — передать, что явится на совет лично.

В комнате повисла тишина.

Лишь Сайс стоял у окна — молчаливый, неподвижный, словно высеченный из камня. Руки скрещены на груди, взгляд устремлён вдаль, за пределы сада, за стены дворца, туда, где мир ещё не был пропитан ядом и предательством.

Казалось, ему нет дела до происходящего. До Анны — тоже.

— Сайс, — её голос прозвучал тихо, почти нежно.

Но он не обернулся.

— Я понимаю, что мои действия не всегда логичны. Что они кажутся странными. Но поверь: всё это я делаю не просто так. У меня есть цель. И я буду идти к ней — всеми средствами. Даже если придётся подвергать свою жизнь опасности. Я буду делать это снова и снова. Но никогда не откажусь от этой цели.