— Прошу, приступайте, — вновь обратилась Ферухе к лекарю, голос её звучал ровно, почти буднично.

И лекарь приступил.

Не обращая внимания на её крики, на судорожные попытки вырваться, он занял своё место. Без тени смущения или колебаний он задрал подол её сорочки, обнажив живот, и приступил к своим обязанностям. Его пальцы, холодные и точные, скользили по коже, вызывая дрожь отвращения и бессилия.

Пять минут. Всего пять минут — но для Амалии они растянулись в вечность.

Когда всё закончилось, она уже не кричала. Не сопротивлялась. Силы иссякли, оставив лишь тяжёлую пустоту. Как только евнухи отпустили её, она села, свесив ноги с края кровати. Руки безвольно упали на колени, голова опустилась, пряча лицо в тени.

Лекарь тем временем отчитывался перед Ферухе. Его слова звучали глухо, словно сквозь вату. Но по взгляду Ферухе — холодному, торжествующему — Амалия поняла: её игра окончена.

Через три дня Повелитель Одаш Баладжар ушёл из жизни.

Он скончался тихо — во сне, с лёгкой улыбкой на губах. Рядом, склонившись над ложем, пребывала его любимая фея, словно пытаясь удержать душу, уже готовую отлететь в неведомые дали.

Столица погрузилась в безмолвный траур. Веселье замерло, будто скованное ледяным дыханием скорби. Музыка умолкла, смех растворился в тяжёлой тишине. По всему городу флаги опустились до половины древка, словно склонили головы в прощальном поклоне.

Во дворце всё преобразилось в знак печали. Яркие одежды сменились на траурные, строгие, как сама смерть. Зеркала, некогда отражавшие блеск придворной жизни, теперь были задрапированы чёрным бархатом. Украшения, переливы драгоценных камней — всё скрылось из виду, будто сама роскошь стыдилась своего сияния в час утраты.

То здесь, то там раздавался тихий плач — негромкий, сдержанный, но оттого ещё более пронзительный. Люди оплакивали правителя, который правил недолго — каких‑то пару‑тройку лет, — но успел посеять в сердцах подданных искреннюю любовь и преданность.

Повелителя облачили в лучшие одежды, подобающие его сану. В руках он сжимал меч — символ власти и доблести, который сопровождал его при жизни и теперь провожал в последний путь. Вокруг гроба разложили свежие цветы, чьи нежные лепестки контрастировали с холодным блеском свечей.

Рядом с гробом стояла золотая чаша. По древнему обычаю каждый, кто приходил проститься, должен был положить в неё монету — чтобы облегчить душе усопшего путь в загробный мир. Звон металла, падающего на дно чаши, сливался с приглушёнными голосами молящихся, создавая странный, почти ритуальный аккомпанемент.

Для семьи было отведено особое место чуть в стороне. Там, склонив колени, они должны были молиться о душе Повелителя все пять дней прощания. Лишь на пятый день разрешалось предать тело земле — считалось, что именно столько времени требуется душе, чтобы окончательно попрощаться с этим миром и спокойно уйти в сады Рохана, где ждут её покой и блаженство.

Главный жрец без устали читал молитвы над телом усопшего. Его голос, низкий и размеренный, наполнял зал, сплетаясь с мерцанием свечей и ароматом цветов. Анна и Айдан, склонив головы, молились вместе с ним. Их фигуры, застывшие в скорбной позе, казались вырезанными из одного камня — столь неподвижны и сосредоточенны они были.

Для старшей наложницы сделали исключение — её беременность требовала бережного отношения. Она оплакивала своего господина в уединении своих покоев, погружённая в тишину и полумрак. Так повелела Анна — и в этом распоряжении сквозила не только забота, но и неумолимая логика власти: даже в скорби нужно соблюдать порядок, даже в трауре — следовать установленным правилам.

Наступил час последнего прощания.

Процессия, провожающая Повелителя в неведомый край, растянулась вдоль всей главной улицы столицы — бесконечная, как сама скорбь. Люди стояли плотными рядами, опустив головы; ветер тихо шевелил траурные ленты, и казалось, будто сам воздух пропитан тихим плачем.

По воле Одаша его не положили в родовой склеп, где покоились прежние владыки. Он пожелал обрести вечный покой рядом с сыном — и теперь две скромные могилы лежали рядом, словно отец наконец догнал ребёнка в этом последнем странствии.

Жрец произнёс заключительную молитву. Слова, древние и тяжёлые, падали в тишину, как камни в бездонный колодец. Гроб медленно опустился в землю. Каждый удар лопаты, засыпающей могилу, отдавался в сердце глухим эхом.

Анна стояла у края свежевырытой ямы, словно прикованная к этому месту невидимыми цепями. Она смотрела, как исчезает под слоем земли деревянный короб, унося с собой последние следы того, кто был для неё всем.

К ней подошёл советник Анаташ. В его глазах читалась не просто скорбь — в них таилась мудрость многих лет, отягощённых знанием дворцовых тайн. Он не произнёс громких слов утешения. Вместо этого старик по‑отечески обнял её за плечи — вольность, которую позволял себе лишь он один.

— Совет соберётся через полчаса, — прошептал он ей на ухо, и этот тихий голос прозвучал как удар молота.

Анна лишь едва заметно кивнула. Говорить она не могла. Да и не хотела.

«Человека едва успели опустить в землю, а эти твари уже решают, кого усадить на его место. Как же всё это отвратительно…»

Горечь поднялась к горлу, обжигая, словно яд.

Когда последние провожающие разошлись, Анна осталась одна — между двумя могилами. Здесь лежали отец и сын. Двое мужчин, чья жизнь так или иначе зависела от неё. Двое, которых она не смогла уберечь.

Осознание этого давило на плечи, словно каменная плита, грозя раздавить окончательно.

— Я приношу смерть, — прошептала она, сжимая кулаки до белизны в костяшках. Слова вырвались из груди, как последний выдох.

— Не говорите так, дитя моё, — раздался за спиной тихий голос.

Анна вздрогнула. Она думала, что осталась одна в этом мире, где не осталось никого, кто мог бы понять её боль.

Айдан вернулась незаметно. Она стояла позади, наблюдая за невесткой, которую давно считала дочерью. В эти дни горе состарило её: морщины углубились, глаза потухли, но в них всё ещё теплилась сила.

— Но ведь это действительно так, — голос Анны дрогнул. — Все, кого я любила, умерли… — слёзы безвольно катились по её щекам, оставляя холодные следы. — Я…

Слова оборвались. Груз на её плечах стал невыносимым. Ноги подкосились, и она начала оседать на землю.

Но упасть ей не дали.

Тёплые женские руки перехватили её, поддержали, не позволили рухнуть в бездну отчаяния. Айдан развернула девушку к себе. На её лице тоже блестели слёзы — слёзы потери, боли, но в глазах горел огонь, который не погаснет никогда.

Она смотрела на Анну прямо, твёрдо, словно говоря: «Ты не одна. Ты выдержишь. Ты должна».

— Не говори так! Никогда! — голос Айдан прозвучал резко, как удар хлыста, но в нём не было гнева — лишь отчаянная потребность прорваться сквозь пелену отчаяния, окутавшую Анну.

Она схватила девушку за плечи, заставила посмотреть в глаза — в эти бездонные озёра боли, где тонули последние искры надежды.

— Всё, что происходит, происходит по воле богов. Не тебе и не мне решать, кто умрёт, а кто будет жить. Это могут делать только они. Всю нашу судьбу решают они. И если эти двое ушли — значит, на то была их воля.

Её пальцы сжали плечи Анны крепче, словно пытаясь передать ей хоть каплю своей несокрушимой веры.

— По их воле ты появилась в жизни моего сына. Ты подарила ему не просто шанс обрести утраченное — ты подарила ему самую настоящую жизнь! Если бы не ты, он бы умер ещё несколько лет назад. Но ты вошла в его судьбу и принесла ему счастье, любовь…

Голос Айдан дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, не позволяя слабости взять верх.

— Я уверена: мой сын и мой внук сейчас в садах Рохана. Они ни в чём тебя не обвиняют. Они любят тебя. Они грустят, видя твои слёзы. Если им суждено было уйти так рано — значит, там им будет куда лучше, чем здесь.