«Это… это и имела в виду Анна?» — мысль пронзила сознание, острая и холодная, как лезвие.

А Чоксо… Неужели это его «порядок»? Его способ оставить след — не просто отметину боя, а целое полыхающее свидетельство, молчаливый, но красноречивый знак его присутствия?

Пламя взметнулось вверх, на мгновение озарив пространство ослепительным светом, и в этой вспышке мир снова изменился — будто сама реальность переписала себя, оставив лишь пепел, дым и вопросы, кружащиеся в горячем воздухе, словно искры.

Чуть в стороне — ряд тел, укрытых грязным полотном. А поодаль — одно, лежащее отдельно.

Рядом с ним — Сайс и Абби.

Анна подвела Одаша к этому месту.

Наследник замер.

Абби, поняв без слов, склонился и снял покрывало.

Нина отпрянула.

Ладони сами взметнулись к лицу, прикрывая рот. Желудок сжался, к горлу подкатила тошнота.

То, что лежало перед ней, едва ли можно было назвать человеком.

Обгоревшая плоть. Искорёженные кости. Металл доспехов — единственный признак того, что это был воин. Рядом — меч, наполовину расплавившийся, но всё ещё узнаваемый.

Магнеш.

Одаш стоял неподвижно.

Его лицо — маска. Ни гнева, ни скорби, ни облегчения. Только глаза — тёмные, непроницаемые — смотрели на то, что осталось от брата.

Никто не знал, что творилось в его душе.

Ни Нина. Ни Анна. Ни даже он сам.

Молчание длилось долго. Слишком долго.

Наконец, он поднял руку — едва заметный жест. Абби тут же накрыл тело.

— Пусть Рохан будет тебе судьёй, брат, — произнёс Одаш тихо, почти шёпотом.

Слова повисли в воздухе, как пепел.

Нина закрыла глаза.

В голове — хаос.

Правда. Ложь. Смерть. Победа.

Всё смешалось.

И только одно было ясно:

Ничего уже не будет как прежде.

Садише Баладжар стояла у колонны, наблюдая, как из зала советов выходят члены совета — их стало вдвое меньше.

Вокруг царил хаос, будто сама жизнь пыталась собрать себя по осколкам. Люди торопливо убирали следы битвы: кто‑то выносил обломки мебели, кто‑то смывал кровь с каменных плит. Где‑то вдали слышались приглушённые стоны раненых, а ещё дальше — рыдания, разрывающие сердце. Семьи оплакивали павших.

Из зала выскочил её брат. Лицо — бледное, глаза — горящие от возбуждения. Он бросился к ней, словно щенок, жаждущий похвалы.

Как бы я хотела быть там…

Мысль кольнула, острая, как лезвие. Садише сжала пальцы в кулаки, скрывая досаду под маской холодного спокойствия. Она не должна была слушать пересказ событий из уст этого глупца. Не должна была оставаться в тени.

Иногда она спрашивала себя: почему мир так несправедлив?

Она — умнее. Способнее. С юных лет это было очевидно. Брат уступал ей во всём: в остроте ума, в красноречии, в способности видеть суть вещей. Но он родился мужчиной — и этого было достаточно. Ему позволялось входить в зал советов, ему внимали, его слова принимали за истину.

А правда была в том, что он лишь кукла в её руках. Говорит то, что она велит. Делает то, что она приказывает.

— Махирад, — склонился брат перед ней, задыхаясь от волнения.

— Поговорим в моих покоях, — отрезала она, не дав ему и слова сказать.

Она уже шагнула вперёд, но замерла.

Из дверей зала совета вышли трое.

Одаш. Анаташ. Анна.

Гнев вспыхнул внутри, как пламя, пожирающее сухую траву.

Как это возможно? Почему? Кто позволил ей быть там?

Садише впилась взглядом в Анну. Молодая женщина шла рядом с наследником, спокойная, собранная, словно имела полное право находиться в этом месте.

Она осмелилась.

Садише резко обернулась к брату. Его лицо — пустое, непонимающее. Он даже не уловил причины её ярости.

Идиота кусок.

В очередной раз она убедилась: он не стоит и мизинца её ума.

Сжав губы, она развернулась и направилась в свои покои. Разберусь позже.

***

Позже, после короткого, но выматывающего разговора с братом, Садише шла в другое место.

Тёмное. Мрачное. Безмолвное.

Темница встретила её холодом и тишиной. Здесь не было ни криков, ни стонов, ни суеты. Только её шаги — тихие, размеренные — нарушали мёртвую тишину.

Шуршание её платья, словно шепот призраков, эхом отражалось от сырых стен. В воздухе стоял запах плесени и отчаяния.

Она шла, не замедляя шага, не глядя по сторонам.

Здесь не было места жалости.

Только правда.

И месть.

Садише Баладжар остановилась у самой дальней камеры.

Холодный каменный коридор поглощал свет факелов, оставляя лишь зыбкие отблески на ржавых прутьях решётки. В этом сумраке даже тени казались измождёнными.

За решёткой — жалкое подобие былой роскоши. Сено, сваленное в угол вместо постели. Ведро для нужды. Стакан с мутной водой. Корка чёрствого хлеба, будто насмешка над прежним изобилием.

И в этом убожестве — она.

Бильшияр.

Когда‑то — блистательная фаворитка, чьё имя шептали с благоговением. Когда‑то — женщина, шагавшая по дворцовым залам с высоко поднятой головой, словно владычица этих стен.

Теперь — тень.

Платье, некогда расшитое золотом, превратилось в грязную, изорванную тряпку. Волосы, прежде уложенные в изысканную причёску, спутались и свисали грязными прядями. В глазах — ни огня, ни ярости. Только пустота.

— Зачем пришли? Посмеяться над проигравшей? — голос Бильшияр прозвучал, как скрип старого дерева. Безжизненный. Безнадёжный.

Она даже не повернула головы. Смотрела в одну точку — в никуда.

Садише прислонилась к решётке, холодно разглядывая поверженную соперницу.

— Скажи, Бильшияр, оно того стоило? — её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Я всегда знала: твоя жадность тебя и погубит. Говорила это Джихиньяру. Говорила тебе. Но ты шла до конца.

Она сделала паузу, позволяя словам осесть в тишине.

— Через три дня тебя повесят на главной площади столицы. Твой труп провезут по улицам с позорным клеймом на лбу. Чтобы каждый видел: вот что ждёт тех, кто осмелится пойти против Баладжаров.

Бильшияр сжала кулаки. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от бессильной ярости.

Садише ждала вспышки. Криков. Проклятий.

Но вместо этого Бильшияр вдруг обмякла. Плечи опустились. Голова упала на грудь.

— Какая теперь разница? — прошептала она. — Мой сын умер… Зачем мне жить?

В её голосе не было ни слёз, ни драмы — только ледяная, окончательная пустота.

Садише хмыкнула.

— Сразу после битвы во дворец прибыло послание из Левинии, — сказала она, и в её тоне проскользнуло что‑то, напоминающее насмешку. — Поздравляю, Бильшияр. Твоя дочь наконец принесла пользу. Она беременна.

Тишина.

Только капли воды, монотонно падающие где‑то в глубине темницы.

Бильшияр медленно подняла голову. В её глазах — не радость, не надежда, а лишь тусклый отблеск недоумения.

— И что с того? — спросила она без интереса.

Даже весть о внуке не пробудила в Бильшияр ни тени жизни. Её глаза остались пустыми, словно два осколка потухшего зеркала.

Ничего интересного.

Решив, что на этом всё, Садише уже шагнула к выходу, когда тихий, но твёрдый вопрос остановил её:

— Это она?

Старая женщина медленно обернулась.

Бильшияр наконец подняла взгляд. Теперь она смотрела прямо на Садише — пристально, с каким‑то странным, почти безумным огнём в глазах. Увидев, что собеседница не понимает, она вдруг рассмеялась.

Сначала тихо, потом всё громче, всё яростнее. Запрокинула голову, и смех её разнёсся по темнице — резкий, звенящий, как разбитое стекло. Он отражался от сырых стен, множился, превращался в хор призраков.

«Да эта женщина безумна», — мелькнуло в голове Садише.

— О, я жалею лишь об одном, — выдохнула Бильшияр, едва сдерживая смех. — Жалею, что не увижу, как вы окажетесь на моём месте. А вы здесь окажетесь. Она посадит вас сюда.