— Помоги ему, — приказала Нина Абби, хотя её разум всё ещё сопротивлялся. Но она знала: если Анна решила — значит, на то есть причина.

Абби, несмотря на грузное телосложение, опустился на землю с ловкостью, неожиданной для его вида. Вместе с Сайсом и Чоксо они осторожно уложили Магнеша на спину.

— Идём, — коротко бросил Сайс.

Они исчезли за углом, унося с собой жизнь, которая, казалось, уже принадлежала смерти.

Анна выпрямилась.

Взгляд её скользнул по полю боя — по телам, по окровавленным камням, по следам битвы, написанной кровью.

— Здесь нужно убраться, — сказала она Чоксо. Просто. Без эмоций.

Но в этой простоте читалось больше, чем слова: мы ещё не закончили.

— Ступайте, госпожа. Чоксо всё сделает, — вакхалиец склонил голову, и в этом поклоне не было ни тени лести — лишь холодная, выверенная преданность.

Анна медленно обернулась — и взгляд её тут же наткнулся на него. Тот самый стражник, которого она посылала за Сайсом.

Он стоял неподалёку от безжизненного тела воина — жертвы Чоксо. В его глазах читалось то, что он тщетно пытался скрыть: подозрение, резкое и ясное, как клинок на рассвете.

Опытный боец, человек, чья рука привыкла к весу меча, он мгновенно понял: обессиленный Магнеш не мог нанести такой удар. Не мог Мензин стать тем, кто оборвал эту жизнь. Техника, сила, угол раны — всё кричало о другом исполнителе. Значит, убийца — кто‑то иной.

Стражник поднял глаза — и вздрогнул. Она всё это время наблюдала за ним. Жена наследника, чья проницательность могла прорезать броню любых уловок.

Мгновенно опустив взгляд к земле, он отвернулся. Он старался спрятать за маской безразличия вихрь мыслей, роившихся в голове. Но в напряжённой линии плеч, в едва заметном сжатии кулаков читалось: он знает больше, чем готов сказать.

Анна двинулась обратно к дворцу. Шаги её звучали ровно, без намёка на смятение. Но, проходя мимо Чоксо, она замедлилась. На миг — едва уловимый — их взгляды встретились.

— Он не должен ничего рассказать, — прошептала она, и голос её был тише ветра, но твёрже стали.

Чоксо лишь кивнул. Ни слова, ни жеста больше — только понимание, прочное, как клятва.

Анна продолжила путь.

За спиной — тихий, предсмертный вскрик стража. Звук, оборванный так же резко, как жизнь. Нина, поспешившая следом, вздрогнула, резко обернулась. В её глазах — ужас, недоумение.

Но Анна не дрогнула. Ни мускул на её лице не дрогнул. Ни тени эмоций. Она шла, словно не слыша, словно смерть была не более чем шорохом листьев под ногами.

***

Чоксо вернулся в тронный зал.

Его шаги — бесшумные, уверенные — эхом отразились от стен. Он направился прямиком к Анне. Остановился в шаге, склонился к её уху и что‑то тихо произнёс. Слова — едва различимые, но от них по спине Нины пробежал холодок.

Анна кивнула.

Коротко. Решительно.

Нина наблюдала за ней — затаив дыхание. Она хотела спросить, но не могла. Язык не поворачивался. Взгляд Анны — холодный, непроницаемый — пугал её. Это была не та Анна, которую она знала. Не мягкая, заботливая жена наследника. А женщина, чья воля могла ломать судьбы, а молчание — убивать.

В воздухе повисла тишина — тяжёлая, давящая. Нина сглотнула, пытаясь найти слова, но каждый из них казался неуместным, опасным.

А Анна стояла, выпрямившись, словно статуя. В её глазах — ни раскаяния, ни сомнений. Только железная решимость и тень чего‑то ещё… чего‑то, что Нина не могла определить, но что заставляло её сердце сжиматься от страха.

***

Час тянулся, как вечность.

В тронном зале царила измученная тишина. Люди сидели, привалившись друг к другу, — кто‑то тихо стонал, кто‑то беззвучно молился, кто‑то просто смотрел в пустоту, не видя ничего перед собой. Усталость навалилась, как могильная плита: никто не спал всю ночь и половину дня. Волнения, страх, кровь — всё это выжгло силы дотла.

Нина прислонилась к плечу Анны и незаметно для себя погрузилась в тяжёлый, прерывистый сон. Её дыхание стало ровным, но даже во сне лицо оставалось напряжённым, словно она боялась пропустить что‑то важное.

А потом — шаги.

Громкие, решительные, эхом раскатившиеся по коридору. Крики. Стражи, вздрогнув, бросились разбирать баррикады, отодвигать тяжёлые брёвна, распахивать двери.

И вот он — Одаш.

Мензин Одаш стоял на пороге, весь в пыли и крови, но глаза его горели. Он искал её. Искал среди измученных лиц, среди теней, заполнивших зал.

Нашёл.

Бросился к ней.

Анна поднялась. Нина, мгновенно очнувшись, поспешно отступила — не мешать, не нарушать этот миг.

Одаш сжал её в объятиях так крепко, будто боялся, что она исчезнет. Поцелуй — короткий, но жаркий, как вспышка.

— Мы победили, любовь моя, — прошептал он, не отпуская её. — Всё позади.

— Да, мой господин, — ответила Анна. Голос её звучал ровно, но в нём читалась усталость, глубокая, как пропасть.

И лишь улыбка — лёгкая, едва заметная — выдала хоть какие‑то эмоции. Нина смотрела на неё и понимала: это всё. Больше ничего. Ни слёз, ни радости, ни облегчения. Только эта улыбка — как тонкий луч света в кромешной тьме.

— Бильшияр и её сообщники у нас, — продолжил Одаш, всё ещё держа её за руки. — Но мой брат…

Анна нахмурилась.

— Мензин Магнеш вошёл во дворец всего за несколько минут до вас и почти добрался до этого места. Разве не вы отправили людей ему навстречу?

— Я не знал, — ответил он.

Анна невольно перевела взгляд за его спину. Там стояли воины — усталые, окровавленные, но живые. Среди них — Ардэн Тадж. Его лицо не выражало удивления. Совсем.

Значит, это его рук дело.

Знал ли он, что Магнеш был здесь? Или просто решил отправить помощь? Уже неважно. Главное — они выжили.

— Где он? — спросил Одаш, и в голосе его зазвучала тревога.

Нина замерла. Ей было важно услышать ответ Анны.

— Он мёртв, — произнесла та спокойно, без тени эмоций.

Нина с трудом сдержалась. Удивление комом застряло в горле. Может, она проспала что‑то? Может, это ошибка?

— Как это случилось? — нахмурился Одаш. В его глазах — тень боли, недоверия.

— Пострадавшая во время обстрела сторожевая башня была охвачена огнём. Сваи не выдержали, и вся конструкция рухнула на головы сражавшихся. К сожалению, не выжил никто, — бесстрастно объяснила Анна.

Её голос звучал ровно, как у летописца, рассказывающего о событиях давно минувших дней. Ни дрожи, ни скорби, ни гнева. Только факты — холодные, безжалостные.

Нина напряжённо молчала.

Каждый звук — как удар молота в тишине. Каждое слово Анны — словно лезвие, скользящее по краю её собственных мыслей. Она сжимала пальцы в кулаки, прятала их в складках одежды, чтобы не дрожали. Нельзя выдать себя. Ни взглядом, ни жестом.

Страх.

Он был холодным, липким, пробирался под кожу. После того, как Анна, не колеблясь, приказала убить стража — свидетеля правды, — страх стал её тенью. Он шёл за ней, шептал в уши: «Молчи. Не задавай вопросов. Не сомневайся».

— Где его тело? — голос Одаша прорвал её внутренние метания.

Анна лишь кивнула, приглашая следовать за собой.

Нина не осознала, как двинулась следом. Ноги сами несли её — любопытство, смешанное с ужасом, тянуло вперёд. Ей нужно было увидеть. Нужно было понять.

Они вышли во двор.

Это место… Оно словно раздвоилось в восприятии Нины — одновременно знакомое до боли и чуждое, преображённое до неузнаваемости.

Когда они уходили, здесь не было этого огненного хаоса. Не было обугленных балок, медленно оседающих под тяжестью собственного разрушения. Не было этих искривлённых свай, объятых пламенем, словно охваченные агонией великаны. Огонь танцевал среди развалин, то затихая, то вспыхивая с новой силой, отбрасывая на землю причудливые, извивающиеся тени.

Место битвы превратилось в пылающий костёр — не в тихий погребальный огонь, а в яростное, неукротимое пламя, которое словно стремилось стереть все следы прошлого. Оно шипело, трещало, пожирало дерево и память, оставляя после себя лишь пепел и дым, клубящийся в вечернем воздухе.