Он медленно повернулся.

В его глазах — боль. Усталость. И гнев. Но не на неё. На мир, который заставляет её быть такой.

— Я знаю, что ты хочешь вернуться домой, — произнёс он глухо. — Но не понимаю, зачем делать это так. У тебя уже есть власть. Есть своя армия. В конце концов, тебе просто стоит признаться, кто ты на самом деле. Тогда помощь наверняка появится. Но вот так…

Он шагнул ближе, и в его голосе зазвучала горечь:

— После того как нас с бабушкой похитили, ты была первой, кто протянул руку помощи. Даже там, когда нас везли в дом Тиэл Вижна, ты всегда помогала нам. Заботилась о нас, как могла. Ты выдернула меня из той пучины. Вернула к жизни.

Он сглотнул. Слова давались тяжело.

— Анна, я боюсь, что в один миг ты просто исчезнешь. И… что тогда? Как мне потом жить? Поэтому я хочу, чтобы ты отказалась от этого. Просто жила.

Его взгляд смягчился.

— Ты помнишь себя, когда была беременна? Только тогда ты действительно была похожа на живого человека. Не на механическую куклу. Всё, чего я желаю, — чтобы ты была счастлива. Просто жила и наслаждалась жизнью.

Анна молчала.

Долго.

Так долго, что Сайс уже решил — она не ответит.

— Прости, Сайс, — наконец произнесла она. — Но я не могу. Даже если я захочу остановиться, мне не позволят этого сделать.

Он покачал головой.

Без слов. Без упрёков.

Просто вышел.

В дверях столкнулся с Ферухе. Кажется, даже не заметил её.

Девушка замерла, глядя ему вслед.

С того дня, когда Анна привела его во дворец, он изменился. Из худого, израненного мальчика Сайс превратился в крепкого, красивого молодого мужчину. Всего на два года младше Анны, восемнадцатилетний Сайс приковывал взгляды.

Ферухе иногда терялась, пытаясь разгадать его чувства.

Была ли это лишь благодарность за спасение?

Или нечто большее?

Анна, впрочем, воспринимала его как младшего брата.

Но Ферухе знала одно:

Если придёт беда — любой из них отдаст жизнь за другого.

Потому что они стали семьёй.

Настоящей.

***

— Срочный совет объявляется открытым, — голос секретаря прозвучал сухо, как треск пергамента. — На повестке дня: отравление жены Повелителя, госпожи Анны Баладжар.

В зале повисла тяжёлая тишина — та самая, что рождается на стыке страха и злорадства.

Члены совета перешёптывались — тихо, почти беззвучно. Но в каждом взгляде, в каждом движении губ читалось: кто из нас здесь жертва, а кто — хищник?

Одни — те, кто открыто поддерживал Анну, — сжимали кулаки, скрывая ярость. Другие — тайные недоброжелатели — едва сдерживали улыбки. Для них отравление стало не трагедией, а шансом. Шансом увидеть, как рухнет та, что стояла слишком высоко.

Садише Баладжар ждала.

В своих покоях. Под стражей.

Она сидела в кресле — прямая, как клинок, с лицом, застывшим в ледяной маске. Ни тени волнения. Ни намёка на страх.

Они ничего не докажут.

После отравления «той девки» Айдан провела обыск. В комнате Садише нашли флакон с ядом — тонкий, изящный, словно подарок от самой смерти. И записку. От её брата.

Идиота. Предателя. Слабака.

Он подставился. Подставил её.

Сейчас он сидел рядом — бледный, дрожащий, погружённый в пучину отчаяния. Даже не замечал её гневного взгляда, прожигающего его насквозь.

Но Садише знала:

Никто не осмелится вынести ей суровый приговор.

Она — мать Повелителя. Она — тень за троном. Её не смеют тронуть.

А «та девка»…

По словам её шпионов, Анна больше никогда не очнётся.

И это… радовало.

Одаш погорюет. Но недолго.

Скоро Амалия подарит ему ребёнка. И он забудет. Забудет всё.

А Садише…

Снова встанет у руля.

Потому что Айдан — глупая, мягкая, нерешительная — никогда не справится с Амалией.

А она — справится.

Она — сделает.

В зале совета секретарь продолжил:

— В качестве доказательств представлены: флакон с ядом, обнаруженный в покоях госпожи Садише Баладжар, и письмо от её брата, в котором он признаётся в сговоре. Также имеются свидетельства о том, что накануне отравления госпожа Садише лично распорядилась подать чай, из которого пила госпожа Анна.

В зале совета царил хаос.

Голос секретаря, зачитывающего подробности происшествия и хода расследования, тонул в нарастающем гуле. Слова разбивались о стену криков, перебранок, яростных жестов.

Сторонники Садише вскакивали с мест, потрясая кулаками:

— Она не могла! Это подстава! Кто‑то намеренно пытается её очернить!

Их голоса звучали горячо, почти истерично — то ли от искренней веры, то ли от страха потерять покровителя.

Соратники Анны отвечали холодно, чётко, как клинки:

— Факты налицо. Яд найден в её покоях. Записка — от её брата. Никаких совпадений.

Зал раскалывался надвое.

И в этой буре слов, взглядов и затаённой ненависти поднялся Айшир Анаташ.

Его голос — низкий, твёрдый — пробил шум, как меч пробивает щит.

— Довольно. Давайте выслушаем саму госпожу Садише. Пусть скажет, что думает. Пусть оправдается — если может.

Садише вошла в зал — спина прямая, взгляд ледяной.

Никогда она не думала, что её давнее желание попасть на совет осуществится вот так: не в кресле вершителя судеб, а на скамье обвиняемого.

Шаг. Ещё шаг.

Каждый взгляд, устремлённый на неё, она ощущала как нож. Но не дрогнула. Не опустила глаз.

Внутри — буря.

Ярость. Гнев. Ненависть.

Анна.

Это всё из‑за неё. Из‑за этой выскочки, этой чужестранки, влезшей в их мир и перевернувшей его вверх дном.

Садише сжала пальцы в перчатках так, что костяшки побелели.

— Что вы можете сказать нам об этом, госпожа? — голос Анаташа прозвучал ровно, но в нём таилась сталь.

Он кивнул на стол, где лежали улики: изящный флакон с остатками мутноватой жидкости; пожелтевший листок с неровными буквами; тонкая шёлковая лента, будто связывающая всё воедино.

Садише даже не взглянула на них.

Подняла подбородок.

— Впервые вижу это. Не понимаю, что вообще происходит.

Её голос звучал спокойно, почти скучающе. Но в глазах — молния.

— Значит, вы утверждаете, что не знаете, что это и как могло попасть в ваши покои? — уточнил Анаташ, внимательно изучая её лицо. — Я правильно понимаю?

— Да, — ответила она твёрдо, без тени сомнения.

Молчание.

Тяжёлое, как свинцовый туман.

— Хорошо, — Анаташ кивнул седой головой. — Тогда мы спросим вашего брата.

Он повернулся к бледному мужчине, стоявшему у стены. Тот дрожал. Пот стекал по вискам, капал на дорогой кафтан.

— Советник, эта записка написана вами?

Мужчина сглотнул. Взгляд метался между запиской и лицами членов совета.

— Нет… Это был не я. Кто‑то специально хотел подставить нас с махирад…

— Напоминаю, — вмешался второй советник айшир Коэф-старший, его голос прозвучал, как щелчок кнута, — что госпожа Садише утратила статус махирад, когда на престол взошёл Повелитель Одаш Баладжар.

Шёпот в зале усилился.

Кто‑то хмыкнул. Кто‑то прикрыл рот ладонью. Кто‑то — едва заметно улыбнулся.

Садише не дрогнула.

Но внутри неё разгорался пожар.

Они посмеют лишить её всего?

После стольких лет власти?

После стольких жертв?

Садише метнула взгляд — острый, как осколок льда, — в сторону болтливого советника. В этом взгляде плескалась ярость, обещавшая медленную, изощрённую расплату.

Но мужчина даже не дрогнул. Будто не заметил. Будто её ненависть была для него не страшнее дуновения ветерка.

А вот брат…

Он заёрзал, сжал пальцами край рукава, будто пытаясь удержаться на краю пропасти. Капля пота скатилась по виску, застряла в складке у губы.

— Но почерк — точь‑в‑точь как ваш, — произнёс советник с ленивой небрежностью, словно просто отмечал цвет неба за окном.

Голос его звучал мягко, почти сочувственно. Но в этой мягкости таилась сталь.