Она наблюдала. Внимательно. Запоминала. В порыве злости они говорили много лишнего — и эти слова, эти интонации, эти взгляды могли однажды стать оружием.

Айшир Анаташ снова умолк, лишь усмехнулся в бороду, наблюдая за орущими. Стражи стояли рядом с Анной — неподвижные, как статуи, — готовые в любой миг скрутить её, а то и лишить жизни.

И тут Повелитель поднялся.

Тишина обрушилась мгновенно. Советники пристыженно склонили головы, отвели взгляды, словно дети, которых застали за шалостью.

Джихиньяр, не обращая на них внимания, медленно приблизился к Анне. Его тень накрыла её, как тяжёлое покрывало.

— Скажи, женщина, ты действительно оскорбила посла? — в голосе Повелителя Аркахаллы зазвучали рычащие нотки, предупреждающие, как раскаты далёкой грозы.

Анна произнесла одно единственное слово:

— Нет.

В следующий миг щеку Анны опалило жгучей болью. Звук удара отразился от стен, словно раскат глухого грома в замкнутом пространстве. Повелитель ударил с такой силой, что её голова резко дёрнулась в сторону, зубы клацнули, а во рту тут же появился металлический привкус крови. На руке Джихиньяра Баладжара сверкнул массивный золотой перстень‑печатка — его острый край оставил на нежной коже девушки рваную царапину.

Анна рефлекторно прикоснулась к пылающей щеке. Когда она отвела пальцы, на них алели капли крови. Действительно оцарапал.

— Не смей мне лгать! — прошипел Повелитель, нависая над ней.

— Её нужно просто казнить! — вновь взвизгнул айшир Фришэх, голос которого звенел от злорадства.

Но на его слова, слава богам, никто не обратил внимания. Джихиньяр Баладжар резко развернулся и направился к своему месту. Анна смотрела ему в спину, и в груди её разгоралось пламя — не страха, а ярости. Ярости и обиды от этой вопиющей несправедливости.

И тогда она заговорила. Тихо, но чётко, чеканя каждое слово:

— Элматтала кинв тор пса. Ик еж кробсаат инсиата тор элов.

Джихиньяр замер. Советники разом умолкли, переглядываясь в растерянности. Посол из Хорты внезапно побагровел, его дыхание участилось, а взгляд метался между Повелителем и Анной.

— Какой это язык? — спросил один из советников, нарушая напряжённую тишину.

— Кхм… это… язык Хорты, — неуверенно ответил другой.

— И что она сказала? — прозвучал новый голос, дрожащий от любопытства и тревоги.

Советник, к которому был обращён вопрос, вдруг пристыженно опустил глаза, словно пытаясь слиться с полом.

— Что она сказала?! — взревел Повелитель, и его голос эхом разнёсся по залу.

— Я… кхм… я не имею права… — пролепетал советник, сжимая кулаки.

Джихиньяр Баладжар метнул на него взгляд, полный ледяной ярости. Советник съёжился, не смея поднять глаз. Айшир Фришэх в изумлении переводил взгляд с посла Хорты на Анну, не понимая, что происходит. А посол, в свою очередь, смотрел на девушку так, словно хотел испепелить её взглядом.

Тут вперёд выступил один из молодых советников. Смущённо приблизившись к Повелителю, он что‑то зашептал ему на ухо.

По мере того как он говорил, брови Джихиньяра взлетели вверх, а в глазах вспыхнуло дикое изумление. Анна поняла: слова переведены.

Лицо Повелителя побагровело от гнева. Губы сжались в тонкую, белёсую линию.

— Эти слова произнёс посол Хорты, глядя мензину Одашу в глаза, — спокойно, но твёрдо сказала Анна. — Он насмехался над ним, пользуясь тем, что мой господин не знает их языка. Но я знаю. И если моя вина в том, что я не смогла вынести оскорблений в адрес мензина, тогда я действительно заслуживаю казни.

В зале нарастал гул — советники, не сдерживаясь, перешёптывались, обменивались взглядами, полными недоумения и тревоги. Шёпот сливался в монотонный ропот, будто далёкий прибой, бьющийся о скалы сомнений.

Повелитель Джихиньяр Баладжар не сводил глаз с Анны. Его кулаки то сжимались до белизны костяшек, то разжимались, словно он боролся с невидимой силой, рвущейся наружу.

— Посол оскорбил не просто вашего сына, — голос Анны звучал ровно, но в нём таилась сталь. — Он оскорбил мензина, истинного наследника этой страны. Вашего наследника. Наследника Повелителя. А значит — и самого Повелителя и всю Аркахаллу. Моя вина лишь в том, что я указала наглецу его место.

Слова повисли в воздухе, и зал словно замер. Даже свечи, казалось, перестали мерцать, застыв в напряжённой тишине.

Взгляд Повелителя изменился. Теперь он смотрел на Анну так, будто видел её впервые. Не рабыню. Не безмолвный предмет. Не тень в углу покоев. Он смотрел на человека — с умом, с характером, с отвагой. В его глазах вспыхнул интерес — острый, цепкий, как лезвие.

— Позвольте заметить, мой Повелитель, но эта девушка абсолютно права, — раздался спокойный голос айшира Анаташа, разрезавший тишину, словно нож.

— Нужно ещё доказать, что её слова — правда, — бросил кто‑то из советников, но Анна даже не повернула головы. Её взгляд был прикован к Повелителю, к малейшему движению его лица, к тени мысли, промелькнувшей в его глазах.

— Повелитель, кому вы верите? — вновь заговорил советник, голос его звенел от напряжения. — Послу Хорты, уважаемому господину… или какой‑то жалкой рабыне?

В этот миг в двери постучали. В зал вошёл страж — молодой, собранный, с лицом, лишённым эмоций. Он поклонился Джихиньяру Баладжару, затем подошёл к айширу Анаташу и что‑то быстро зашептал ему на ухо. Советник выслушал, принял из рук стража свиток и жестом отпустил его.

— Мой господин, этот свиток передал глава послов, — произнёс Анаташ, протягивая документ Повелителю. — Здесь сказано, что во всей этой ситуации виновен посол Эдль Вар Нгиемон. Он действительно оскорбил мензина Одаша. Девушка лишь заступилась за честь своего господина и ни в чём не виновата. Господин Нгиемон будет жестоко наказан. Посольство Хорты приносит свои извинения.

С каждым словом советника лицо посла бледнело, словно краска смывалась невидимой волной. Его глаза расширились от ужаса, а губы дрожали, не в силах произнести ни звука.

По знаку Анаташа к послу тут же подошли стражи. Они взяли его под руки — не грубо, но непреклонно — и вывели из зала. В коридоре раздался приглушённый стон, затем торопливые шаги, удаляющиеся всё дальше.

Повелитель наконец оторвал взгляд от Анны и углубился в чтение свитка. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что‑то неуловимое — то ли удовлетворение, то ли задумчивость.

Все присутствующие замерли, шокированные, не веря своим глазам. Тот самый советник, который ещё недавно требовал казни Анны, побелел, словно призрак. Его губы дрожали, а руки непроизвольно сжимались в кулаки.

В этот момент в зал ворвался мензин Одаш. За его плечом, едва успевая за ним, бежала Ферухе — её глаза были полны тревоги, а дыхание прерывистым. Она остановилась у двери, переводя взгляд с Повелителя на Анну, пытаясь понять, что произошло.

Одаш шагнул вперёд, но остановился, увидев выражение лица отца. В воздухе повисла тяжёлая пауза — момент, когда прошлое столкнулось с настоящим, а будущее замерло на краю пропасти.

— Что здесь происходит? — голос Одаша прозвучал твёрдо, словно клинок, вырванный из ножен.

Он шагнул вперёд, закрывая Анну своей спиной — не просто жестом защиты, но явным вызовом. Теперь между ней и Повелителем стоял мужчина, готовый отстаивать своё право на решение.

Джихиньяр Баладжар вскинул взгляд на сына. В глазах его мелькнуло удивление, тут же сменившееся чем‑то более глубоким. Он видел перемены. Видел, как из робкого юноши, прятавшего глаза и запинавшегося на каждом слове, Одаш превратился в человека, способного держать спину прямо и говорить без страха. После Турнира, после признания его истинным наследником, сын начал вникать в дела государства — и делал это с удивительной сноровкой.

Сейчас перед ним стоял не мальчик. Перед ним стоял наследник.

— Ничего такого, о чём бы тебе стоило волноваться, — ответил Повелитель, голос его звучал ровно, но в нём таилась невысказанная тяжесть. Он передал свиток айширу Анаташу и, не глядя больше ни на сына, ни на Анну, направился к выходу. — Время позднее. Совет окончен.