Сами же женщины передвигались исключительно в закрытых носилках. Плотные занавеси не пропускали ни луча света, ни малейшего проблеска внешнего мира. Всё, что они могли разглядеть, — это смутные тени, скользящие по шёлковой обивке, да редкие блики солнца, пробивающиеся сквозь ткань.

По прибытии в храм у них не оставалось времени на разглядывание окрестностей. Всё внимание, каждая мысль, каждое движение были обращены лишь к тем, кто нуждался в помощи: к больным, к сиротам, к обездоленным. Они раздавали милость, утешали, слушали — и в этой священной суете не было места любопытству.

А если кто‑то из них всё же пытался украдкой приподнять занавеску или выглянуть наружу — тут же раздавался тихий, но твёрдый окрик семмы Соен:

— Скромность, девушки. Скромность — вот что должно сиять в ваших глазах и отражаться в каждом жесте.

И женщины опускали взгляды, смиряя невольную тягу к неизведанному. Ведь скромность — одна из главных добродетелей обитательниц гарема. Таков закон. Такова их роль.

Одаш замер на мгновение, словно взвешивая её просьбу в ладонях. Затем улыбнулся — широко, искренне.

— Если ты действительно этого хочешь, то я буду только рад твоей компании, — сказал он, целуя её руку.

Завтрак завершился. Анна поспешила собраться, сердце её трепетало от предвкушения.

***

Как выяснилось, Одашу поручили встретить делегацию из Хорты — могущественного королевства, занимавшего большую часть Малого материка. Аркахаллу и Хорту разделял Элегейский пролив, но тесные экономические связи давно перешагнули водную границу. Хорта закупала руду, добываемую на северо‑востоке Аркахаллы, в огромных количествах.

В свою очередь, Хорта щедро одаривала Аркахаллу сокровищами своего мастерства: тончайшие ткани, словно сотканные из лунного света, и изысканные ароматы парфюмерии, способные пробудить в душе забытые мечты.

Корабли, гружённые рулонами шёлка и бархата, неспешно тянулись по проливу, неся с собой дыхание далёкой земли. В каждом полотне таилась история — то переливы горных рассветов, то нежность прибрежного тумана. А флаконы с духами, укутанные в мягкую ткань, хранили секреты трав и цветов, собранных под южным солнцем.

Однако, несмотря на взаимную выгоду, хортские купцы славились надменным нравом. С ними предпочитали не связываться без крайней необходимости. И хотя Одаш недавно одержал победу в Совете, отношение к нему оставалось прохладным. Неудивительно, что эту непростую миссию возложили на него.

Кортеж двинулся в путь. Впереди — двое стражей верхом на гнедых конях, за ними — Одаш на своём Чёрном Демоне, величественном и непокорном. Следом — ещё двое стражей и паланкин избранной наследника. Замыкал строй верный Чоксо, молчаливый и бдительный.

Они прибыли точно в срок. Корабль уже пришвартовался, и по сходням один за другим спускались пассажиры.

Одаш и стражи спешились. Анна вышла из паланкина, и её глаза широко раскрылись от изумления. Когда их только привезли в Аркахаллу, Анна пребывала в состоянии глухой апатии. Мир вокруг словно утратил краски и смысл — он проплывал мимо, не задевая её сознания.

Портовые причалы с их суетой и многоголосием, узкие улочки, караваны вьючных животных, пестрые лавки и крикливые торговцы — всё это осталось за гранью её восприятия. Она не поднимала глаз, не всматривалась в незнакомые лица, не отмечала ни красоты, ни уродства окружающего мира. Взгляд её скользил по предметам, не цепляясь ни за один из них, а мысли витали где‑то далеко — там, где ещё жили призраки прежней жизни.

Дорога ко дворцу промелькнула, как сон: качание паланкина, приглушённые голоса стражи, мерный стук копыт — всё слилось в монотонный поток, не оставивший в памяти ни единого яркого образа.

И вот теперь — словно по воле насмешливой судьбы — тот самый порт, который когда‑то прошёл мимо неё, предстал во всей своей ослепительной красе.

Солнце играло на глади воды, превращая её в россыпь золотых монет. Корабли с разноцветными парусами, словно птицы, застыли у причалов. Воздух был пропитан солью, пряностями и криками чаек. Торговцы зазывали покупателей, ремесленники стучали молотками, дети бегали между ящиками и тюками — жизнь бурлила, искрилась, дышала полной грудью.

Анна замерла, впервые за долгое время ощутив, как что‑то дрогнуло внутри. Вокруг царила суета: крики матросов, скрип канатов, запах соли и смолы, шум волн, бьющихся о пристань. Она жадно впитывала каждую деталь —за долгие месяцы она действительно оказалась за пределами дворцовых стен.

Стражи рассредоточились, образуя защитный круг. Анна подошла к Одашу и встала за его плечом — не как тень, но как опора. Этот жест был полон смысла: она не просто сопровождала его — она поддерживала, разделяла его бремя.

Одаш обернулся. В его взгляде, обращённом к ней, светилась благодарность. Он улыбнулся — коротко, но так, что в этой улыбке отразилось всё, о чём он не мог сказать вслух.

Их было трое — и каждый словно сошёл с полотна, изображающего три грани одной и той же надменной, чуждой души.

Первый — тучный мужчина с лысой, лоснящейся головой и маслянистыми, словно пропитанными жиром глазами. Он утопал в тяжёлых ярко‑жёлтых шелках, явно не предназначенных для палящего зноя столицы Аркахаллы. Солнце издевалось над ним: пот струился по лицу, капал с подбородка, скапливался в складках шеи. Он то и дело вытирал лоб платком — тщетно, ибо влага тут же возвращалась, будто насмехаясь над его усилиями.

Второй — полная противоположность. Высокий, худой, словно жердь, с вытянутым, хищным лицом. Острый нос, густые светлые брови, сведённые к переносице, придавали ему вид вечно недовольного стервятника. Светло‑русые волосы, стянутые в низкий хвост, блестели от жира. Он окинул окрестности беглым, презрительным взглядом, а затем сжал тонкие губы так, что они превратились в узкую, безжалостную линию.

Но третий… Третий приковывал взгляд.

На вид он был немногим старше Одаша. Его одеяние не кричало о богатстве, но ткань — тонкая, благородная — говорила сама за себя. Белые волосы, чуть темнее натурального оттенка Анны, свободно падали на плечи. При повороте головы в правом ухе вспыхнула золотая серьга — короткий, холодный блик. Зелёные глаза скользили по окружающему, подмечая всё, ничего не упуская. Но в отличие от спутников, он держал лицо под маской бесстрастности. Ни тени эмоций. Ни намёка на слабость.

И что‑то внутри Анны шепнуло: этот опаснее всех.

— Добро пожаловать в Дарамгет, уважаемые гости из Хорты! — произнёс Одаш, склоняя голову с достоинством, которое не нуждалось в подтверждении. — Меня зовут Одаш Баладжар. Я — истинный наследник Повелителя Аркахаллы, Джихиньяра Баладжара.

Послы обменялись взглядами — недоверчивыми, колючими.

— А разве наследника зовут не Магнеш? — бросил толстый, обращаясь к худому на родном языке, при этом растягивая губы в фальшивой улыбке, обращённой к Одашу.

Анна едва сдержала улыбку. Как вовремя я выучила этот язык.

Её учитель географии — выходец из Хорты — не зря тратил время. Теперь она могла слушать, не раскрывая себя. Могла видеть, как эти люди обнажают свою суть.

Она бросила короткий взгляд на Одаша. Он слегка нахмурился. Язык был ему незнаком — и это явно задевало.

— Магнеш — второй сын, — процедил худой, не убирая с лица гримасы отвращения. — У Джихиньяра двое сыновей. Хотя, говорят, старший слаб умом.

— Они были недалеки от правды, — хмыкнул толстый, снова прижимая платок к мокрому лбу.

— Что один, что второй — жалкие щенки своего брехливого отца, — добавил худой, уже не скрывая презрения.

Анна сжала пальцы в кулак, пряча их в складках одежды. Не сейчас. Не выдавай себя.

Ей хотелось ответить — резко, хлестко, чтобы стереть с их лиц эту надменную гримасу. Но она молчала.

Пусть говорят. Пусть покажут, кто они на самом деле.

— Благодарим за приветствие. То, что на встречу пришёл сам наследник, несомненно, честь для нас, — процедил толстый посол, растягивая губы в натянутой улыбке.