Его аркахаллонский был жалким подобием языка — слова коряво спотыкались, сливались, будто не желали подчиняться чужеземцу. Пока Одаш и хортский представитель обменивались ритуальными любезностями, Анна исподволь наблюдала за третьим послом. Тот по‑прежнему молчал, лишь зелёные глаза неторопливо скользили по окружению, подмечая каждую мелочь. Какую роль отвели ему в этой игре? — размышляла она.

— Смею заметить, уважаемый господин Одаш, что погода у вас невыносимо жаркая, — вновь раздался гнусавый голос толстого. — В прошлый раз нас встречали с прохладными паланкинами. А что теперь?

Тощий невольно провёл рукой по волосам, снова скривил губы, бросив злобный взгляд на безжалостное солнце. Анна уловила, как напряглись плечи Одаша. Он растерялся — это было видно по едва заметной заминке, по тому, как он сжал и разжал пальцы, словно пытаясь нащупать верный ответ.

Никто из Совета не предупредил его. Никто не объяснил, как вести себя с этими гордецами, что подготовить к их приезду.

Ситуация грозила обернуться катастрофой. Послы могли объявить себя оскорблёнными, донести до Повелителя своё недовольство — и тогда вся миссия, все хрупкие договорённости повисли бы на волоске.

Анна глубоко вдохнула, чувствуя, как внутри разгорается решимость. Пусть накажут. Пусть осудят. Но я не позволю им унижать его.

Она сделала шаг вперёд — лёгкий, почти незаметный, но достаточный, чтобы привлечь внимание.

Три пары глаз обратились к ней — с разным оттенком удивления. Будто до этого мгновения её и вовсе не существовало в их мире. Тощий глядел с лёгким раздражением, толстый же — напротив — медленно, нескромно окинул фигуру с ног до головы, задержавшись на линии шеи, на изгибе талии.

— А что это за прекрасное создание рядом с вами, господин Одаш? — посол расплылся в улыбке, от которой у Анны по спине пробежал холодок.

Одаш нахмурился — негромко, но достаточно, чтобы выдать своё раздражение. Ему явно не понравился этот липкий, оценивающий взгляд.

Анна мягко коснулась его руки — едва ощутимое прикосновение, но оно возымело действие. Одаш выдохнул, плечи его чуть опустились. Она знала: он понял без слов. Я с тобой. Я не дам тебя в обиду.

— Позвольте представить вам госпожу Анну, мою избранную, — произнёс Одаш, твёрдо выдерживая взгляд толстого посла. В голосе его прозвучало недвусмысленное ударение на слове «мою», словно щит, ограждающий её от липких взоров.

— Если эта девка станет нашим приветственным подарком, то я готов стерпеть даже эту жару, — тихо, но отчётливо бросил толстый своему спутнику, не скрывая похотливой ухмылки.

— Говори за себя, — фыркнул тощий, однако в его взгляде мелькнуло то же нескрываемое вожделение.

Анна с трудом сдержала дрожь отвращения. Мерзкие… — пронеслось в её сознании. Их взгляды, их манеры — всё это воскресило в памяти образы иных, столь же самодовольных и бесстыжих. Воспоминания о прошлом обожгли душу, но дали ей силы — холодную, ясную решимость.

Она взвесила риски. Что ждёт меня за эту дерзость? Но мысль о том, что Одаш не позволит ей пасть, укрепила дух.

Плавным, почти небрежным движением Анна сняла покров, скрывавший лицо и волосы. Теперь она — избранная мензина, и право её открыто являть себя перед чужими мужчинами неоспоримо. Склонилась с изысканной грацией. Глаза опущены, на губах — лёгкая, почти неуловимая улыбка. Из‑под ресниц она наблюдала за реакцией послов.

Нина может гордиться мной, — мелькнула гордая мысль. Даже вечно недовольный тощий теперь смотрел на неё иначе — пристально, жадно, словно пытаясь разгадать тайну, скрытую за этой сдержанной красотой.

— Позвольте мне присоединиться к словам своего господина и ещё раз поприветствовать послов Хорты, — произнесла она мягко, но с нескрываемой твёрдостью.

— О да, теперь мы видим, что ваша страна не только велика, но и прекрасна, — пробормотал толстый, всё так же коряво выговаривая аркахаллонские слова.

— Вы несомненно правы, — продолжила Анна. — Мой господин желал познакомить дорогих гостей с красотами столицы. Но боюсь, в паланкинах вы не увидите и десятой доли её великолепия.

Послы переглянулись. На лицах — тень сомнения, но и проблеск интереса. Взгляд их вновь обратился к Одашу — уже менее надменный, более благосклонный.

И тогда Анна заговорила совсем с другой интонацией — чётко, холодно:

— К тому же, мой любимый господин — сын своего отца, Повелителя, настоящий мужчина и истинный сын своего народа. А как известно, в Аркахалле в паланкинах передвигаются лишь женщины. Но если господам так уж сильно светит наше солнце и нет сил передвигаться верхом, то стоит лишь подождать — скоро прибудут столь желанные вам носильщики.

На мгновение воцарилась тишина.

Послы замерли.

Слова Анны повисли в воздухе, словно звон невидимого колокола, — и лишь спустя мгновение до них дошёл их истинный смысл. Тишина стала плотной, почти осязаемой, будто сама атмосфера сгустилась от неожиданности.

В Аркахалле патриархат был не просто традицией — он был законом, высеченным в камне. Женщина здесь — тень, шёпот, украшение. Ей дозволено молчать, улыбаться, подчиняться. Ей не положено говорить так — прямо, твёрдо, без заискивания, без робких оговорок.

Но Анна говорила.

Не повышая голоса, не срываясь на крик, не бросая грубых слов — она тем не менее обрушила на них целую бурю смыслов. В её взгляде, в ровном тоне, в чуть приподнятом подбородке читалось то, что не нужно было произносить вслух:

«Вы тут никто. Ваши титулы — пыль. Ваши угрозы — смешны. Вы нелепы в своей самоуверенности».

Один из послов дёрнул уголком рта, словно хотел что‑то сказать, но слова застряли у него в горле. Другой невольно сжал кулаки, но не нашёл в себе сил ответить — потому что ответ подразумевал бы признание её права говорить так. А этого права, по их законам, у неё не было.

Их лица побагровели. Оскорбление, нанесённое избранной наследника, было явным — и опасным. Они уже готовы были вспыхнуть, потребовать возмездия, но Анна знала: они сами угодили в ловушку.

Ведь тогда они осмелятся оскорбить не просто женщину — а женщину сына Повелителя. А значит, их слова — это удар по наследнику и по самому Джихиньяру Баладжару.

В глазах Анны горел тихий огонь. Пусть будет, что будет.

Анна не упустила ни мгновения — её взгляд, острый и внимательный, следил за каждым движением послов. Она уловила тот миг, когда глаза «тощего» налились кровью, а скулы напряглись в предвестии взрыва. Он уже готов был извергнуть поток язвительных слов, но… не успел.

За их спинами, молчаливый и невозмутимый, третий посол — тот самый, с холодными зелёными глазами — неспешно подхватил свою сумку. Без единого слова он направился к коню, уже оседланному и ждущему. Остальным ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру.

Тощий бросил на Анну взгляд, полный кипящей ненависти — взгляд, в котором читалась немая угроза: «Это ещё не конец». Но рядом стояли Одаш и Чоксо — незримая преграда, не позволившая ему высказаться напоследок и поставить «зарвавшуюся девицу» на место.

Этот раунд — мой, — мысленно отметила Анна. Но расслабляться было рано.

Пока послы устраивались в седлах, Анна направилась к паланкину. Но не успела она сделать и трёх шагов, как её мягко, но твёрдо остановили.

Одаш.

Его пальцы сомкнулись на её запястье чуть выше локтя, развернув лицом к себе. В глазах — смесь недоумения и настороженности.

— Ты понимаешь, что твои слова были весьма дерзки? Осознаёшь весь риск? — голос Одаша звучал строго, словно лезвие, едва касающееся кожи.

— Конечно, мой господин, — отозвалась Анна, склонив голову с почтительной покорностью. Но в глазах её, хоть и полуприкрытых ресницами, тлел неугасимый огонёк. — Однако… разве я сказала что‑то лишнее?

Одаш невольно обернулся. За его спиной послы, бледные от сдержанного гнева, пытались взобраться на лошадей, которых им поспешно подвели слуги. Движения их были резкими, неловкими — будто даже седла вдруг стали им не по размеру.