***

Первые проблемы начались с новой наложницы.

Амалия.

Махирад Айдан выбрала её не случайно: кроткий нрав, послушание, скромность. Девушка казалась воплощением смирения — именно такой, какой и должна быть наложница.

Но…

Это было притворство.

С каждым днём Амалия всё ярче раскрывала свой истинный характер. Капризная. Заносчивая. Жадная.

И самое главное — она ненавидела Анну.

Ненавидела яростно, слепо, до дрожи в пальцах.

Это из‑за неё, — думала Амалия. — Из‑за её любви к Одашу я пережила тот позор. Из‑за неё я оказалась в этой роли — не любимой, а вынужденной.

Она завидовала.

Безумно, до скрежета зубов.

Ей казалось, что Анна получает всё незаслуженно: внимание, власть, любовь Повелителя. А она, Амалия, должна была занять её место. Стать новой Бильшияр — любимой, всесильной, торжествующей.

Но реальность оказалась иной.

Каждый раз, когда ей напоминали о её месте, когда сравнивали с Анной, говоря: «Ты ей и в подмётки не годишься», — внутри неё вскипала ярость.

Она нервничала. Злилась. Ненавидела всё сильнее.

И в этой ненависти зрела новая угроза.

Пять недель минуло с отъезда Повелителя.

Время тянулось странно — то замирало, то неслось вихрем. Для Анны дни сливались в единый поток бумаг, указов, докладов. Она погружалась в работу так глубоко, что порой забывала, где находится, кто она, даже который час.

Её кабинет — небольшой, но уютный — Нина обустроила рядом с покоями Одаша. Тот же стол, те же чернильницы, та же стопка пергаментов. Только его кресла пустовали.

Анна не замечала тишины. Не замечала, как солнце скользит по полу, рисуя длинные тени. Она работала — сосредоточенно, почти одержимо.

Пока в дверях не появилась Айдан.

— Пора, — мягко, но твёрдо сказала она. — Женщины гарема уже собираются. Храм ждёт.

Анна подняла взгляд — рассеянный, будто вынырнувший из глубин.

— Да, конечно, — кивнула она, уже снова склоняясь к пергаменту. — Я буду вовремя.

Айдан улыбнулась — чуть устало, но с теплотой — и ушла.

Если бы не Ферухе, Анна точно опоздала бы.

На улице палило полуденное солнце. Воздух дрожал, как натянутая струна.

Паланкины уже ждали — тенистые, прохладные, с шёлковыми занавесками, колышущимися от лёгкого ветра.

Но не все были готовы.

— Почему все должны ждать? Кем она себя возомнила? — ворчала Айдан, нервно поправляя складки платья.

Анна виновато обернулась.

— Это не ты, — тут же успокоила её Нина, шагнув ближе. — Главная наложница Повелителя всё ещё не явилась.

— Немедленно приведите её! — резко приказала Айдан евнухам.

Где‑то в стороне, в тени колоннады, стояла Садише.

Она «почувствовала себя легче» и решила помолиться в храме. Её глаза — холодные, острые — следили за происходящим с едва уловимой насмешкой.

При моём правлении такого не позволяли, — читалось в её взгляде. — Все подчинялись беспрекословно.

Айдан вспыхнула — стыдливо, невольно — под этим взглядом.

Гневные крики донеслись раньше, чем сама Амалия.

— Да как вы смеете?! Не прикасайтесь! Я — наложница Повелителя!

Евнухи, сдержанные, но непреклонные, волочили упирающуюся девушку. Её платье было смято, волосы выбились из причёски, а в глазах — ярость, чистая и слепая.

Они поставили её на колени перед Айдан.

Амалия пыхтела, сжимая кулаки, а когда увидела Анну — высокую, спокойную, возвышающуюся над ней, — лицо её пошло злыми пятнами.

Анна лишь приподняла бровь.

— Почему ты заставляешь всех ждать? — строго спросила Айдан. — Кто ты такая, чтобы прихожане томились в ожидании тебя одной?

Амалия поджала губы.

— А зачем мне вообще туда идти? — буркнула она, глядя в землю.

Тишина.

Только шелест шёлка, да далёкий гомон города.

— Почему? — голос Айдан дрогнул от изумления. — Потому что ты — женщина Повелителя. Забота о его подданных — твоя непосредственная обязанность. Или ты думаешь, что быть наложницей — это лишь носить дорогие украшения да мило улыбаться?

Амалия фыркнула, словно кошка, готовая выпустить когти:

— Пф… Кому‑то и украшения не помогут.

Тишина.

Айдан замерла, раскрыв рот. Слова застряли в горле, не в силах пробить стену этой наглой дерзости.

А где‑то в тени колонн раздался тихий, издевательский смешок.

Садише.

Её глаза блестели — холодно, торжествующе. Так и надо, читалось в её взгляде. Пусть почувствует, каково это — когда власть ускользает из рук.

Анна шагнула вперёд.

Голос её — как лезвие, отточенное до блеска:

— Ты забываешься. Перед тобой — мать твоего господина, махирад, мать Повелителя. Прояви уважение. Вспомни о своём месте.

Но слова Анны лишь подлили масла в огонь.

Амалия вскинула голову, глаза её полыхали:

— Не нужно мне указывать! Я своё место знаю — оно в покоях Повелителя. Моя обязанность — подарить ему наследника. В отличие от…

Хлёсткий звук.

Пощёчина.

Резкая, как удар хлыста.

Амалия замолкла. Рука её взлетела к пылающей щеке.

Айдан обернулась — изумлённо, почти испуганно.

Нина стояла прямо, спокойно, будто только что выполнила привычную работу.

— Кто‑то должен был это сделать, — просто сказала она.

— Ты! — прошипела Амалия, сжимая кулаки. — Ты хоть понимаешь, что сделала?

— Поставила на место зарвавшуюся девку? — Нина пожала плечами, и в её голосе не было ни тени раскаяния.

— Да как ты смеешь?! — Амалия вскочила на ноги, дрожа от ярости. — Как только Повелитель вернётся, ты тут же будешь наказана!

— Я? Или ты? — усмехнулась Нина. — Я сильно сомневаюсь в этом. Ведь стоит ему только услышать твои слова, он тут же добавит ещё.

— Я… я…

— Что ты? — подначивала её Нина, не сводя холодного взгляда.

И тогда Амалия выкрикнула:

— Я беременна!

Слова повисли в воздухе, как тяжёлый туман.

Все замерли.

Айдан, ещё минуту назад готовая сама наказать дерзкую наложницу, растерянно моргнула. Взгляд её метнулся к Анне.

Но Анна…

Анна оставалась спокойной.

Ни тени волнения, ни дрожи в руках. Только лёгкий прищур — будто она разглядывала редкий, но не слишком интересный экземпляр.

— Твои слова правдивы? — спросила она ровно.

— Конечно! — выпалила Амалия, ещё не остывшая от гнева. — Поэтому я и не хотела идти в храм. Там столько больных, а мне нужно беречься.

— Ты можешь подтвердить своё положение? Тебя осматривал лекарь? — голос Анны звучал всё так же ровно, но в нём появилась стальная нотка.

Амалия запнулась.

Взгляд её скользнул в сторону, плечи чуть опустились. Вся её бравада вдруг растаяла, оставив лишь растерянность.

Анна нахмурилась.

Если это правда… если она действительно беременна… почему ведёт себя так?

— Видимо, сами боги благословили нас! — голос Садише прорвался сквозь тишину, сладкий, как мёд, но с горьким привкусом.

Она шагнула вперёд, обняла молчащую Амалию за плечи, прижала к себе, как драгоценную находку.

Глаза её — победные, сверкающие — встретились с взглядом Анны.

— Разве вы не опаздываете в храм, махирад? Вы сами сказали, что прихожане ждут. А я, пожалуй, останусь здесь. Присмотрю за нашей девочкой. Она совершенно права — ей нечего делать среди больных. Этот ребёнок — дар божий, и мы не можем так рисковать. Вы согласны со мной, госпожа Анна?

В её тоне — ни капли вопроса. Только утверждение.

— Конечно, госпожа Садише, — произнесла Анна спокойно, без тени вызова, но с той особой твёрдостью, что не нуждается в громких словах.

Она повернулась к Айдан:

— Махирад, нам пора.

Айдан вздрогнула, словно очнулась от тяжёлого сна. Взгляд её был растерянным, движения — механическими. Она кивнула и, не говоря ни слова, направилась к паланкинам, ожидавшим у ступеней.

Садише, всё так же обнимая Амалию за плечи, медленно развернулась. Их фигуры растворялись в полуденном зное, а наложница, уходя, не удержалась — бросила на Анну взгляд. Победный. Ехидный. Словно уже видела себя восседающей на троне.