Лекарь вышел.

Его лицо — бледное, измученное — говорило больше, чем слова. Он обвёл присутствующих взглядом, задержался на Айдан… и опустил глаза.

— Не молчите! — голос Айдан прорвал тишину, как лезвие.

— Прошу прощения, махирад, — лекарь вздохнул, и в этом вздохе прозвучала вся тяжесть мира. — У меня нет радостных вестей.

Он сделал паузу, словно пытаясь найти силы для следующего удара.

— Это действительно серая хворь. Болезнь прогрессирует. И мы не в силах её остановить.

Айдан закрыла глаза.

Дыхание вырвалось со свистящим хрипом, будто воздух царапал горло изнутри. По щекам — беззвучно, неудержимо — катились слёзы. Они не были похожи на те робкие капли, что появляются от лёгкой грусти. Эти слёзы — тяжёлые, солёные, пропитанные отчаянием — оставляли на коже влажные дорожки, словно следы от невидимых когтей.

В комнате повисла тишина — густая, давящая, как туман над болотом. Никто не решался заговорить. Никто не смел нарушить этот миг, когда сама судьба, казалось, замерла в ожидании.

— Сколько? — голос Анны прозвучал резко, но в нём не было ни капли жестокости. Лишь холодная, выверенная необходимость.

Вопрос, который висел в воздухе, но который никто не осмеливался произнести вслух.

Лекарь медленно поднял глаза. В его взгляде — не просто усталость. В нём читалась обречённость человека, который знает: дальше — только тьма.

— Два или три дня, — произнёс он, и каждое слово звучало как удар молота по наковальне.

Тишина.

Ещё тяжелее. Ещё гуще.

— Его можно увидеть? — Анна не отступала. Её голос оставался ровным, но в глубине глаз плескалась буря.

— Можно. Но он находится без сознания, — лекарь опустил взгляд, будто стыдясь того, что вынужден говорить.

— Разве это не опасно? — в разговор вклинилась Ферухе, её голос дрожал, но она старалась держаться.

— Нет, — лекарь вздохнул, словно объяснял очевидное ребёнку, которому страшно. — Серая хворь опасна для окружающих только первые три‑четыре дня после заражения. После этого она теряет способность передаваться. Поэтому при первых проявлениях крайне важна изоляция — чтобы предотвратить эпидемию.

Он замолчал, но его слова продолжали звучать в голове каждого, словно эхо в пустой пещере.

Но Айдан уже не слушала.

Она рванулась к дверям спальни — не как махирад, не как властная женщина, привыкшая к почтению и подчинению. Она бежала как мать, чьи инстинкты перечеркнули все правила и приличия.

Анна последовала за ней.

Спальня встретила их полумраком.

Тяжёлые шторы были задёрнуты, лишь узкая полоска света пробивалась сквозь щель, рисуя на полу дрожащий луч. В воздухе стоял запах лекарств — резкий, едкий, перебивающий даже аромат воска от свечей.

На большом ложе, утопая в груде подушек, лежал Одаш.

И это был не тот Одаш, которого знали все.

Не Повелитель, чья улыбка могла растопить лёд, а взгляд — заставить трепетать целые армии.

Это был человек, которого болезнь превратила в тень.

Его кожа — бледная, почти прозрачная, как первый снег на рассвете. Под глазами — тёмные, почти чёрные круги, будто кто‑то нарисовал их углём, чтобы подчеркнуть глубину страданий. Волосы — прежде густые, блестящие, непокорные — теперь лежали на подушке, как мокрые пряди водорослей, лишённые жизни и силы.

Он исхудал.

Так сильно, что лицо казалось состоящим лишь из кожи и костей. Скулы выступали резкими углами, губы — сухие, потрескавшиеся — едва шевелились в беззвучном дыхании.

А по всему телу — серые пятна.

Именно из‑за них болезнь получила своё название.

Они расползлись по коже, как плесень, как следы разложения, медленно пожирающие плоть.

Серая хворь…

Её коварство заключалось в том, что первые признаки легко спутать с обычной простудой. Лёгкий кашель. Небольшая температура. Усталость. Ничего такого, что заставило бы человека насторожиться.

Многие упускали шанс на своевременное лечение.

А потом — слишком поздно.

Температура поднималась — неумолимо, беспощадно. Никакие снадобья, никакие заговоры, никакие молитвы не могли её сбить. Если человек переживал этот этап, то наступала следующая стадия — затруднённое дыхание.

Лёгкие словно сжимались, отказываясь впускать воздух. Каждый вдох становился борьбой. Каждый выдох — мучительным хрипом.

И тогда появлялись серые пятна.

Только тогда становилось ясно: это она. Серая хворь.

Но сделать что‑либо уже было невозможно.

Температура не снижалась. Дышать становилось всё сложнее. Человек впадал в глубокий сон — не от усталости, а от недостатка кислорода. И вскоре… просто выгорал.

Как свеча, у которой больше нет воска.

Айдан не выдержала.

Увидев сына в таком состоянии, она пошатнулась. Ноги подкосились, и она рухнула на пороге спальни, словно кто‑то обрубил нити, державшие её на ногах.

Сайс, стоявший неподалёку, бросился к ней. Подхватил на руки — легко, будто она была ребёнком, — и вынес из комнаты, чтобы оказать первую помощь.

Анна осталась.

Одна.

С мужем.

Который был жив — но уже не совсем здесь.

Она медленно подошла к постели.

Каждый шаг — как по раскалённым углям. Каждый вдох — как попытка вдохнуть жизнь в мёртвый воздух.

Остановилась.

Смотрела.

Сердце сжималось, но она не позволяла себе разрыдаться. Не сейчас.

Осторожно, почти невесомо, взяла его руку.

Холодная.

Слишком холодная.

— Одаш? — прошептала она, и голос дрогнул, как лист на ветру.

Но ответа не последовало.

Лишь тихое, прерывистое дыхание — будто кто‑то где‑то далеко пытался раздуть угасающий огонь.

Анна сжала его пальцы.

Крепко.

Так, будто могла удержать его в этом мире.

Так, будто её хватка могла стать той нитью, что не даст ему уйти.

***

На следующий день в покои Повелителя вошёл советник Анаташ.

Тишина.

Только мерное дыхание больного, едва уловимое, как шелест опавших листьев, и тихий скрип пера — кто‑то из слуг в углу записывал показания лекаря. Воздух был пропитан запахом трав, ладана и той особой, гнетущей атмосферы, что всегда сопровождает умирающих.

Дежуривший у постели лекарь поднял глаза. Увидев советника, он едва заметно кивнул и тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Изменений нет.

Его голос звучал устало, но не безнадёжно. Просто… смиренно. Как у человека, который знает: иногда судьба не оставляет места для чудес.

— Госпожа? — спросил Анаташ, взглядом указывая на кресло у кровати.

Лекарь вздохнул.

— Всё так же. Не отходит от него уже сутки, — в его голосе не было осуждения — лишь тихая печаль.

Он давно служил во дворце. Видел взлёты и падения, слышал сплетни и слухи, знал, как быстро меняется мнение людей. Многое доводилось ему слышать и об Анне Баладжар.

Одни называли её хищницей.

— Она жаждет только власти, — шептали за спиной. — Деньги, влияние, трон — вот что ей нужно. Ни совести, ни чести. Холодная, расчётливая, безжалостная.

Другие — боготворили.

— Она — опора Повелителя, — говорили они. — Без неё он бы не справился. Она — его щит, его меч, его дыхание.

Старый лекарь давно научился не верить слухам. Он судил людей по делам, по взглядам, по тому, как они ведут себя в час испытаний.

И Анна…

Он не мог сказать о ней ничего дурного.

Да, она была жёсткой. Порой — беспощадной. Но никогда — бесчестной.

Она оставалась рядом.

Всегда.

Даже когда весь мир отворачивался. Даже когда казалось, что надежды нет. Даже сейчас — когда Одаш лежал, едва дыша, а она всё равно держала его руку, будто могла удержать его душу в этом мире.

Пусть ей приходилось принимать жестокие решения. Пусть её имя шепталось с ненавистью в одних устах и с благоговением в других — она не предавала. Ни мужа. Ни народ. Ни долг.

И сейчас, когда другие уже начали шептаться о том, кто займёт трон после смерти Повелителя, она сидела здесь.