А потом — взрыв.

Зал взорвался десятками голосов, перекрывающих друг друга, сливающихся в хаотичный гул.

— Но ведь это опасно! Мы можем заразиться! — выкрикнул кто‑то, и в его голосе звучал неприкрытый страх.

— Это конец! Болезнь не лечится! — подхватил другой.

— Кто виноват? Кто допустил это?! — третий ударил кулаком по столу.

Голоса множились, накалялись, превращаясь в неуправляемую стихию.

Анна подняла руку.

Один жест — и шум стих.

Не сразу.

Но постепенно.

Как затихает буря, встречая скалу.

— Никакой опасности нет, — её голос прозвучал чётко, без тени сомнения. — Болезнь передаётся только в первые четыре дня после заражения. Ни Повелитель, ни его сопровождающие не несут угрозы для окружающих.

Она выдержала паузу, давая словам осесть в сознании каждого.

Шум голосов снова всколыхнул зал.

Среди хаоса голосов, среди вороха перепуганных возгласов и тревожных перешёптываний Анна наконец различила тот самый вопрос:

— Кто будет править?

Он прозвучал тихо, почти вкрадчиво — но ударил, как хлыст.

В этот миг что‑то внутри Анны надломилось.

Последняя капля.

Она медленно подняла взгляд — и в её глазах уже не было ни тени сдержанности. Только холодная, ясная ярость.

«Вот оно. Вот они — истинные хранители престола».

Никто из этих людей — ни один! — не спросил, как чувствует себя Одаш. Не поинтересовался, есть ли надежда. Не выразил ни капли сочувствия.

Их мысли были заняты другим.

Своей безопасностью.

Своими местами.

Своими шкурами.

И это — их преданность? Это — их верность?

— Да как вы смеете?! — её голос прорвал гул, как клинок — плоть.

Он не кричал. Он резал.

— Повелитель жив! — Анна встала, и в этом движении не было ни капли колебания. — Жив! А вы уже думаете, кем его заменить?!

Зал замер.

Даже воздух, казалось, сгустился, застыл.

— Любой, кто ещё хоть раз осмелится вести подобные разговоры, — она сделала шаг вперёд, и её тень, вытянувшись, накрыла первые ряды советников, — будет казнён за измену!

Советники смотрели на неё — круглыми, растерянными глазами. Кто‑то побледнел. Кто‑то нервно сглотнул. Кто‑то поспешно отвёл взгляд.

Даже Анаташ — мудрый, хладнокровный Анаташ — не смог скрыть удивления. Его брови дрогнули, а в глазах мелькнуло что‑то вроде: «Так резко? Даже для тебя…»

Но Анна не жалела.

Не собиралась смягчать удар.

Потому что только так — только через страх — можно было заставить их услышать.

— Сейчас наша с вами задача — сохранить спокойствие, — её голос снова стал ровным, но в нём звучала сталь. — Слухи о болезни Повелителя расползаются быстрее лесного пожара. Мы должны стать примером. Успокоить народ.

Она обвела взглядом зал — медленно, пристально, задерживаясь на каждом лице.

— Вспомните наконец, кому вы служите.

Последнее слово повисло в воздухе.

А потом она развернулась — резко, без лишних жестов — и вышла.

Двери закрылись за ней, оставив советников в тишине, которую теперь наполняло лишь их собственное дыхание.

***

Позже.

В своём кабинете.

Анна сидела за столом, сжимая пальцами край столешницы так, что костяшки побелели. Ей нужно было время — чтобы выдохнуть, чтобы собраться, чтобы понять, как двигаться дальше.

Ситуация была тяжёлой.

Но она знала: дальше будет ещё сложнее.

Мысли метались, как птицы в клетке. Она пыталась выстроить план — но каждый раз натыкалась на одно и то же: предательство. Не явное, не открытое — но оттого ещё более мерзкое.

Предательство без слов.

Предательство в молчании.

Предательство в том, как быстро они начали искать замену.

Её кулаки сжались.

— Госпожа, к вам советник Анаташ, — раздался из‑за двери голос Ферухе.

Анна подняла глаза.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл Анаташ.

Его шаги были неспешными, размеренными — как всегда. Он остановился напротив неё, сложил руки перед собой и не спешил начинать разговор.

Анна устало подняла на него взгляд.

— Что советники? — спросила она.

— Обдумывают ваши слова, — ответил старик.

Анна не сдержала горькой усмешки.

— Они обдумывают не мои слова, а решают, чей зад будет лучше смотреться на троне, — её голос звучал жёстко, без прикрас.

Анаташ покачал головой.

— Я знаю, что то, что я сейчас скажу, вам сильно не понравится, — начал он, тщательно подбирая слова. — Но я должен заметить: я прожил на этом свете долго. Большую часть своей жизни я посвятил этому государству. Я давно разучился обращать внимание на эмоции. Привык обдумывать свои шаги и думать наперёд.

Анна откинулась на спинку кресла.

— Интересное начало, — не удержалась она от колкого замечания.

— Издержки старости, — развёл руками Анаташ, и в его глазах мелькнула тень улыбки.

Но Анна знала: за этой улыбкой — серьёзность.

— Говорите прямо, советник. Я не в том настроении, чтобы разгадывать загадки.

Анаташ вздохнул.

— Мы должны быть готовы к любому развитию событий, — произнёс он. — Даже к самому худшему.

Анна закрыла глаза.

На миг.

Потом открыла.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, — её голос был тихим, но твёрдым. — Но пока Одаш жив, я не позволю им даже думать о другом правителе.

Анаташ кивнул.

— Понимаю. Но…

— Никаких «но», — оборвала она. — Пока он жив — трон принадлежит ему. А я буду защищать его. И его наследие.

Старик помолчал.

Но, к сожалению, Анна понимала, что сейчас не время упрямству. Как бы не рвала эта мысль её душу, как бы не разрывалось сердце, сейчас она должна принять решение, от которого будет зависеть будущее целой страны.

Анна указала на стул напротив:

— Присаживайтесь, советник.

Он кивнул — коротко, с достоинством — и опустился на сиденье. Не из вежливости, не из привычки подчиняться, а потому что понимал: этот разговор потребует времени. И сил.

Далёкий шум дворца за стенами, едва уловимый шелест занавесей от сквозняка, да тиканье старинных часов — размеренное, безжалостное, будто отсчитывающее последние мгновения.

— Так что же вы хотели сказать? — Анна скрестила пальцы на столе. Голос ровный, но в нём — напряжение, как натянутая струна.

Анаташ выдержал паузу. Он не спешил. Знал: такие слова нельзя бросать на ветер.

— Я понимаю ваше негодование. И искренне уважаю вашу преданность мужу. Но… — он сделал акцент на этом «но», — несмотря на все наши желания, мы оба понимаем: время идёт против нас. Повелитель долго не протянет.

Анна закрыла лицо руками.

Плечи опустились.

На миг она перестала быть женой Повелителя, правительницей, опорой государства. Она стала просто женщиной — уставшей, измученной, раздавленной тяжестью неизбежного.

Но лишь на миг.

Потом она выпрямилась.

— И кого вы желаете видеть на этом месте? — голос звучал ровно, но в нём сквозила сталь.

— Вас.

Анна вскинула голову.

Бровь дрогнула, поднялась — недоверчиво, почти насмешливо.

— Извините? — произнесла она, медленно, будто проверяя слова на вкус. — Я, видимо, ослышалась. По древним традициям Аркахаллы трон может занимать только человек из рода Баладжар. То, что вы предлагаете… это государственный переворот.

В ответ Анаташ лишь пожал плечами.

Спокойно.

Без вызова.

Как человек, который давно перерос страх перед ярлыками.

— Если этого не сделаете вы, — сказал он, — сделает кто‑то другой. Начнётся настоящая грызня. Из наследников рода Баладжар по мужской линии остался лишь младший брат покойного Джихиньяра Баладжара — Эданнас Баладжар.

Анна замерла.

Имя прозвучало, как забытый звон колокола — отдалённо, но отчётливо.

— В момент восхождения Джихиньяра на трон Эданнасу было всего полгода, — продолжал Анаташ. — Ради спасения своего ребёнка наложница Шорикас согласилась на условие Садише и в тот же день покинула столицу. Она осела в самом дальнем храме на границе Аркахаллы, приняла сан жрицы. Там мальчик рос, погружённый в атмосферу молитв и обрядов. В итоге он решил посвятить всю свою жизнь служению богу. Повзрослев, сам стал жрецом храма.