Анна слушала.

Внимательно.

С напряжением, которое росло с каждым словом.

Этих подробностей она не знала.

Никто никогда не упоминал о существовании Эданнаса Баладжара.

Ей говорили, что из братьев у Джихиньяра не осталось никого — ведь о всех них «позаботилась» сама Садише.

Теперь же перед ней раскрывалась картина, которую долгие годы скрывали за молчанием, за шёпотом, за тщательно выстроенными легендами.

— Вы хотите сказать, — медленно произнесла она, — что единственный законный наследник… отрекся от престола?

— Он никогда и не претендовал на него, — ответил Анаташ. — Его жизнь — это служение. Он не политик. Не воин. Не правитель. Он — жрец. И даже если бы он захотел вернуться, его не примут. Народ не поймёт. Советники не поддержат. Это будет ещё хуже, чем вакуум власти.

Анна замолчала.

Взгляд её скользнул к окну — туда, где за стеклом, в сумеречном свете, виднелись очертания дворца, города, страны, которой она должна была управлять.

— Значит, вы предлагаете мне… занять трон? — наконец спросила она.

— Я предлагаю вам не допустить хаоса, — поправил её Анаташ. — Вы — единственная, кто может удержать государство. Вы знаете его изнутри. Вы видели, как Одаш правил. Вы учились у него. Вы понимаете, что нужно народу.

— А традиции? — её голос дрогнул, но не от страха — от внутреннего сопротивления. — А закон?

— Традиции — это не камень, Анна, — тихо сказал он. — Это глина. Её можно лепить. Особенно когда речь идёт о выживании.

Тишина снова накрыла кабинет.

Только часы — неумолимые, равнодушные — продолжали отсчитывать секунды.

— Я думаю, что в данной ситуации совет не обратит внимание на такую мелочь, как сан жреца, — произнесла наконец Анна, и в её голосе сквозила не уверенность, а скорее упрямое желание найти хоть какую‑то опору в зыбкой реальности.

Анаташ медленно покачал головой. Его пальцы, всё ещё поглаживающие седую бороду, замерли. В глазах — не упрёк, но тихая, почти отеческая печаль.

— Совет — да, — согласился он. — Но не Садише. Ей уже наверняка доложили о состоянии Повелителя. И я не удивлюсь, если старая интриганка уже начала действовать.

Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово.

— Я бы на вашем месте присмотрел за старшей наложницей. Садише наверняка объявит наследником её ребёнка.

Анна невольно сжала пальцы в кулаки.

— Ведь ребёнок ещё не родился, — сказала она, и в её тоне прозвучала неуверенность, почти мольба. — Да и никто не знает — мальчик это или девочка.

Анаташ тихо рассмеялся.

Смех вышел сухим, без тени веселья.

— Госпожа, вы же не глупая. Сами понимаете: для укрепления власти нужен символ. И этот ребёнок станет этим самым символом. Я уверен, что в конечном итоге Садише посадит на трон своего внука — от старшей дочери. Она всегда благоволила ему. Весьма старинный и уважаемый род, который, кажется, является одной из побочных ветвей Баладжаров.

Анна резко выдохнула.

— Мне кажется, или у Садише на всё есть свои планы? — проворчала она, и в её словах прозвучала не просто досада, а горькое осознание того, как тонко плетётся паутина интриг вокруг неё.

— Не стоит скромничать, госпожа, — мягко возразил Анаташ. — Вы очень даже похожи с ней в этом. Особенно в умении всё просчитывать и достигать установленных целей.

Анна не ответила.

Но оба знали: он прав.

В ней тоже жила та же стальная хватка, тот же холодный расчёт, что и в Садише. Только её цели были иными.

— И в связи со всем этим, — вернулся к прежней теме советник, — стоит сделать вывод: вы просто этого не желаете. Но поверьте старику — именно с вами народ Аркахаллы снова получит былое величие.

Анна провела ладонью по лицу, будто пытаясь стереть усталость, которая оседала на коже, как пепел.

— Я повторюсь — это переворот, — настаивала она. — Я не могу просто взять и объявить себя правительницей. Это против законов, против традиций.

— Глина, госпожа — Анаташ наклонился вперёд, и в его взгляде вспыхнул огонь убеждённости. — Вы — законная жена Повелителя Одаша Баладжара. А значит, тоже член семьи. Половина совета уже на вашей стороне — и без возражений последуют за вами. А о простом люде и говорить нечего. Их любовь к вам уже давно вошла в историю.

Анна лишь покачала головой.

Как ему объяснить, что ей всё это не нужно?

Не в том смысле, в каком он думал.

Ей нужна власть — но не ради власти. Не ради роскоши, не ради поклонения.

Дверь кабинета распахнулась без стука, без предупреждения.

На пороге стояла Ферухе.

Её лицо — бледное, глаза — широко раскрытые, дыхание — прерывистое. Она выглядела так, будто пробежала через весь дворец, не замечая ни лестниц, ни стражников, ни любопытных взглядов.

— Что это значит, Феру? — Анна резко обернулась, и в её голосе прозвучало раздражение — не на девушку, а на саму ситуацию, на то, что её снова вырывают из размышлений.

Ферухе сделала шаг вперёд, едва не споткнувшись.

И выпалила:

— Повелитель пришёл в себя!

Анна вскочила так резко, что стул с грохотом опрокинулся назад, ударившись о пол. Не обращая внимания на этот звук, она метнулась к двери — стремительно, как птица, вырвавшаяся из клетки.

За её спиной Анаташ лишь понимающе улыбнулся. Но в этой улыбке не было ни тепла, ни радости, лишь глухая печаль.

***

Когда Анна ворвалась в покои Повелителя, её взгляд мгновенно выхватил из полумрака три фигуры.

У постели Одаша суетился лекарь — его руки дрожали, когда он прикладывал к пылающему лбу влажное полотенце. Чуть в стороне, заламывая пальцы, стояла Айдан. Её плечи содрогались, а из груди вырывались тихие, надрывные всхлипы.

— Дитя моё! — воскликнула она, едва заметив невестку. В её голосе смешались отчаяние и надежда, как два встречных потока, грозящих разорвать плотину.

Лекарь обернулся.

Его глаза встретились с вопросительным взглядом Анны. Он медленно покачал головой, опустил веки — и этого жеста хватило, чтобы земля под ногами Анны задрожала.

Айдан разрыдалась в голос.

Слезы катились по её щекам, оставляя на коже влажные дорожки, а пальцы судорожно сжимали край платья, будто она пыталась удержаться на краю пропасти.

Анна подошла к постели.

Одаш лежал неподвижно. Его кожа — бледная, почти прозрачная, как молоко, налитое в фарфоровую чашу. На лбу и над верхней губой выступили капельки пота, дрожащие, как роса на утренней траве.

Жар.

Снова.

Веки его подрагивали, будто за ними разворачивался кошмар, от которого он не мог проснуться. Губы шевелились — бессвязно, едва слышно, словно пытались вытолкнуть из себя слова, застрявшие где‑то в глубине сознания.

— Он пришёл в себя, — тихо, почти шёпотом, отчитался лекарь. — Узнал меня, узнал махирад, понял, где находится. А потом… рассудок помутнился. Начал бредить. Всё время говорил о какой‑то фее.

Анна почувствовала, как по её щеке скользнула первая слеза.

Она знала.

Знала наверняка.

Он не бредил.

Он звал её.

Именно так — «фея» — Одаш называл её в ту ночь, когда они впервые встретились. Тогда, в саду, под звёздным небом, он слушал её пение, а потом прошептал: «Ты — моя фея». Это прозвище стало их тайной, их личным языком любви, который никто другой не понимал.

Айдан плакала всё громче.

Её рыдания эхом отражались от стен, наполняя комнату болью, которую невозможно было заглушить.

К ней подошла Ферухе.

— Махирад Айдан, вам стоит отдохнуть, — не поворачивая головы, произнесла Анна. Её голос звучал ровно, но в нём сквозила сталь — не жестокость, а необходимость. — Лекарь, позаботьтесь о госпоже. Ферухе, помоги.

Они вдвоём, мягко, но настойчиво, вывели плачущую женщину из комнаты.

И Анна осталась наедине с Одашем.

Она опустилась на край постели.

Взяла его руку — горячую, слабую, но всё ещё живую. Пальцы едва ощутимо дрогнули под её ладонью, и это прикосновение разорвало плотину внутри неё.