Слезы потекли свободнее.

Беззвучные.

Горькие.

Перед глазами вспыхнули воспоминания — яркие, болезненно чёткие.

Та ночь после пинайта.

Сад, залитый лунным светом.

Она пела — тихо, для себя, не ожидая, что кто‑то услышит. А он подошёл незаметно, встал за спиной и прошептал:

— Спой мне, моя фея.

Тогда он был таким…

Зажатым.

Неуверенным.

Но с сердцем, огромным, как океан.

Анна вспомнила, как сначала хотела использовать его.

Обвести вокруг пальца.

Убедить себя, что всё это — лишь игра, лишь средство для достижения цели.

Но незаметно для себя она упала в эту любовь, как падают в бездну — без шанса остановиться, без возможности вернуться.

Вспомнила, как он сиял, когда она сообщила о беременности. Как его глаза наполнились светом, которого она никогда раньше не видела.

А потом — как он страдал.

Когда их сын умер.

Для него это не было игрой.

Ни свадьба с Танги Нын, которую он отвергал с яростью, граничащей с безумием.

Ни её согласие с советниками, приведшее в его покои наложницу, — он не простил этого до конца.

Потому что любил только её.

До последнего вздоха.

До последнего биения сердца.

«Я поняла это слишком поздно», — подумала Анна, сжимая его руку так, будто могла удержать его душу в этом мире.

Анна застыла.

В какой‑то миг ей показалось, что это лишь игра воображения, обман уставшего разума, жаждущего чуда. Но нет — пальцы Одаша едва ощутимо, почти невесомо, сжали её ладонь.

Она распахнула глаза.

И встретилась с его взглядом.

Туманным, но узнающим.

В этих глазах — ещё слабых, затуманенных болезнью — горел огонёк. Крохотный, дрожащий, как свеча на ветру, но живой.

— Анна… — его голос звучал так тихо, что она скорее ощутила его, чем услышала. — Ты пришла…

Сердце Анны сжалось.

Слезы, которые она так старательно сдерживала, хлынули потоком — горячие, безмолвные. Она улыбнулась. Сквозь боль. Сквозь страх. Сквозь отчаяние, которое сжимало горло.

— Конечно, — прошептала она. — Конечно, мой господин. Разве могла я не прийти?

Её пальцы осторожно коснулись его щеки.

Кожа — горячая, липкая от пота. Под пальцами ощущалась впадина — он сильно исхудал. Жар терзал его тело, высасывая последние силы.

— Я… боялся, что… больше не увижу тебя… — каждое слово давалось ему с огромным трудом. Он будто выталкивал их из себя, преодолевая невидимую преграду.

Анна видела, как тяжело ему говорить.

Его дыхание — тяжёлое, прерывистое — сопровождалось хрипом и свистом, от которых у неё внутри всё сжималось. Внезапно Одаш закашлял.

Резко, судорожно.

Анна мгновенно метнулась к тумбе, схватила стакан с водой и вернулась к постели. Осторожно приподняв его голову, поднесла воду к его губам.

Он сделал пару глотков.

И снова закашлял.

На этот раз — сильнее.

Когда приступ стих, Анна с ужасом увидела алые капли на его губах.

Кровь.

Лёгкие уже начали разрушаться.

Дело было действительно плохо.

Сжав губы, чтобы не выдать охватившего её ужаса, она осторожно уложила его обратно.

Кашель прекратился.

Дрожащими пальцами Анна достала платок и бережно вытерла кровь с его губ.

Одаш устало прикрыл глаза.

Она не отстранилась.

Её рука продолжала лежать в его ладони, а другая — медленно, нежно — гладила его по голове. Пальцы зарывались в длинные волосы, которые успели отрасти за время его болезни.

Анна вдруг поразилась этому.

Как быстро они выросли…

Когда Одаш уезжал, его волосы были короткими. Он всегда говорил, что длинные ему не нравятся — что они мешают, раздражают, сковывают движения. Поэтому он тщательно следил за их длиной, регулярно подстригая.

А теперь…

Теперь они лежали на подушке, как тёмная волна, потерявшая свой прежний блеск.

Одаш снова открыл глаза.

Первое мгновение он просто смотрел в потолок — будто пытался вспомнить, где находится, кто он, что происходит. Взгляд его блуждал, не фокусируясь ни на чём.

Потом — медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой силы — он повернул голову.

И снова нашёл её.

Анну.

Ей показалось, что он выдохнул с облегчением.

Не ушла.

Не оставила его.

— Анна, — снова позвал он. Голос звучал чуть твёрже, но в нём всё ещё слышалась усталость. — Прости меня.

Эти слова ударили её, как пощёчина.

За что?

За то, что она не смогла уберечь его? За то, что не сумела предотвратить эту болезнь? За то, что сейчас он лежит здесь, на грани жизни и смерти?

Она сжала его руку.

Крепко.

Так, чтобы он почувствовал: она рядом. Она не уйдёт. Она не оставит его.

— Не за что просить прощения, — её голос дрогнул, но она не позволила себе заплакать. — Вы ни в чём не виноваты.

Он попытался улыбнуться.

Губы дрогнули, но улыбка вышла слабой, почти призрачной.

— Я должен был… быть сильнее, — прошептал он. — Должен был защитить тебя. Защитить наш дом.

Анна почувствовала, как что‑то внутри неё ломается.

Это он — умирающий, измученный болезнью — извиняется перед ней. Это он — тот, кто всегда был опорой, кто держал на своих плечах целое государство — чувствует вину за то, что не смог.

— Вы защитили всё, что могли, — сказала она, наклоняясь ближе. Её лицо оказалось в нескольких дюймах от его. — Вы защитили меня. Вы защитили наш народ. Вы защитили нас.

Одаш закрыл глаза.

На миг.

Потом снова открыл.

В его взгляде — не страх, не отчаяние.

Только любовь.

Тихая.

Безграничная.

Губы Одаша тронула печальная улыбка — едва заметная, как отблеск угасающего света. Анна не понимала, в чём дело. За что он просит прощения? Ведь это она должна извиняться.

Если бы она знала, что последует за их расставанием…

Если бы могла предвидеть, как болезнь подкосит его, как он окажется на грани между жизнью и смертью…

Она бы не вела себя столь глупо. Не говорила тех слов. Не принимала тех решений.

Да что там — она бы просто не отпустила его.

—Я так и не смог исполнить твою мечту. Не смог вернуть тебе дом, принцесса.

Эти слова ударили её, как пощёчина.

Анна замерла.

Глаза широко распахнулись, будто она пыталась разглядеть в его взгляде ответ: откуда?

Откуда он знает?

Неужели это бред горячки? Или… нет?

Неужели он всё знал?

— Нина, — просто сказал он, словно это одно слово объясняло всё.

И в этот миг Анна поняла: он знал.

Знал, кто она на самом деле.

Знал, что она замышляла.

Но ни разу не подал знака.

Ни разу не попытался остановить её.

Не обвинил.

Не упрекнул.

Он просто… любил.

Любил так, как никто и никогда не любил её.

— Господин… — начала она, но голос дрогнул, и слова застряли в горле.

— Нет, не надо, — мягко остановил её Одаш. — Я слишком сильно люблю тебя для этого…

И вот тогда Анна сломалась.

Слезы хлынули новым потоком — горячие, горькие, неудержимые. Она опустилась на колени перед кроватью, уронила голову на постель и просто не могла остановиться. Всё, что она так долго держала внутри — вину, страх, любовь, отчаяние — вырвалось наружу.

Кем она была для него?

Не достойной.

Не заслуживающей даже дышать рядом с ним.

В один момент — лёгкий, почти невесомый — на её голову легла мужская рука.

Рука, которая когда‑то крепко сжимала меч.

Рука, которая правила государством.

Рука, которая любила.

— Не надо, душа моя, не плачь, — с трудом проговорил Одаш. Его голос звучал слабо, но в нём была та же непоколебимая нежность, что и всегда. — Не нужно ни о чём жалеть. Ты подарила мне счастье. Исполнила все мои мечты. Разве могу я злиться на тебя?

Он сделал паузу, будто собираясь с силами.

— Я жалею лишь о двух вещах. Первое — что так и не вернул тебе дом…