— Нет, нет! — Анна резко подняла голову, схватила его руку и прижала к своей щеке. Её пальцы дрожали, но хватка была крепкой, отчаянной. — Это не я, а вы исполнили мою мечту. Вы стали мне семьёй. Единственным человеком, который любил меня просто за то, что я есть. А дом… — её голос сорвался, но она продолжила: — Мой дом там, где вы, любовь моя.

— Анна, — будто не услышав её слов, продолжил Одаш, — я знаю, что ты и так много сделала ради меня. И я не имею права просить у тебя ещё что‑то… но…

Он замолчал, пытаясь выровнять дыхание.

Каждый вдох давался ему с трудом.

Но он должен был сказать это.

— Обещай мне… — начал он.

— Что? — Анна подалась вперёд, боясь упустить каждое слово.

— …что ты не сдашься. Что ты будешь бороться. Даже если меня не станет. Прошу… позаботься об Аркахалле.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец.

Анна подняла взгляд.

В её глазах — боль, страх, но и решимость.

Она знала: это не просьба.

Это — завещание.

Последнее желание человека, который любил её больше жизни.

И она ответит.

Обязательно ответит.

Потому что иначе — нельзя.

Этот разговор истощил его до дна.

Одаш медленно закрыл глаза. Его дыхание, и прежде тяжёлое, стало ещё прерывистее — теперь каждый вдох сопровождался глухим, надсадным хрипом, будто воздух с трудом пробивался сквозь сдавленные лёгкие. Но даже в этом угасающем теле жила непоколебимая воля: пальцы по‑прежнему сжимали её руку — слабо, но цепко, словно он боялся отпустить её хоть на миг.

Тишина.

Лишь его дыхание — неровное, рваное — наполняло комнату, как последний отзвук далёкого шторма.

— Не надо слёз, — спустя долгое, тягучее мгновение снова прозвучал его голос — тихий, но удивительно ясный. — Не надо грустить, любимая. Совсем скоро я воссоединюсь с нашим сыном. О большем и мечтать не смею…

Он сделал паузу, будто собирая остатки сил для самого важного.

— А сейчас… спой мне, моя фея…

Анна вздрогнула.

Эти слова — её слова, их тайный язык любви — пронзили сердце острой, сладкой болью.

Она вытерла слёзы — не смахнула, а именно вытерла, решительно, будто стирая последние следы слабости. Поднявшись с колен, она осторожно прилегла рядом с ним, положив голову на его плечо, а руку — на грудь.

Под ладонью едва‑едва билось сердце.

Слабое, неровное, но живое.

И это сердце — целиком, без остатка — принадлежало ей.

Анна поцеловала его в лоб — нежно, как будто боялась причинить боль даже этим прикосновением. Потом закрыла глаза и запела.

Её голос — тихий, дрожащий, но чистый — разлился по комнате, как лунный свет по водной глади. Это была их песня — та самая, которую она пела в саду в ту ночь, когда они впервые встретились.

Те, кто слышал её — лекарь за дверью, Ферухе в углу, стражники— опускали глаза. В их взглядах стояли слёзы, которые они не решались выпустить. Сердце сжималось от боли, от бессилия, от осознания: ничего нельзя изменить.

Но такова была воля Рохана.

Такова была судьба.

***

Поздно ночью…

Когда луна уже склонилась к горизонту, а тени в комнате стали особенно густыми и глубокими, Анна осторожно выскользнула из объятий мужа.

На мгновение она замерла.

Пристально, жадно, до последней черточки вглядывалась в его лицо.

В эти брови, чуть приподнятые в вечной задумчивости.

В линию губ, которая даже сейчас, в полусне, сохраняла лёгкую, почти незаметную улыбку.

В тени под глазами — следы бессонных ночей и тяжких раздумий.

Она хотела запомнить всё.

Запечатлеть в памяти, в сердце, в каждой клеточке души — лицо того, кто стал для неё всем.

Тихо, почти беззвучно, она прошептала:

— Прощай, любовь моя.

И вышла.

У дверей, как незыблемая скала, стоял Чоксо. Его глаза — холодные, настороженные — скользнули по её лицу, но он не произнёс ни слова.

У окна, в кресле, дремал Сайс. Услышав, что дверь спальни приоткрылась, он тут же вскочил, будто его разбудил не звук, а сама тревога, витавшая в воздухе.

— Повелитель спит, — тихо сказала Анна. — Пожалуйста, присмотрите за ним.

Сайс кивнул — коротко, твёрдо.

Чоксо молча шагнул вперёд, готовый следовать за ней.

Анна направилась в свои покои.

Шаги её звучали ровно, но внутри всё кричало.

Ей предстояло много работы.

Слишком много.

Но она справится.

Потому что теперь — больше, чем когда‑либо — она была единственной, кто мог это сделать.

***

Нина бесшумно ступала по пустынным коридорам дворца, и каждый шаг отдавался в тишине глухим эхом тревоги. Воздух словно сгустился от невесёлых мыслей — весть о болезни Повелителя легла на всех тяжким бременем. Даже ночной мрак, обступивший каменные стены, будто стал ещё гуще, ещё непроницаемее, словно разделяя всеобщее беспокойство.

Как подруга и верная помощница супруги Повелителя, Нина давно привыкла к внезапным вызовам. Но сегодня сердце её сжималось в тревожном предчувствии. «Неужели случилось то, о чём я боюсь подумать? — метались мысли. — Что‑то серьёзное с Повелителем?» В голове невольно всплыла картина: Анна, певшая для Одаша, — её голос, проникновенный и нежный, тронул каждого, кто его слышал. Пусть слова песни говорили о другом, но Нина твёрдо знала: между этими двумя пылало настоящее чувство.

У дверей покоев Анны неподвижно застыл Чоксо — верный страж. Его пристальный взгляд скользнул по Нине, а затем он едва заметно кивнул, давая молчаливое разрешение войти. Девушка осторожно приоткрыла дверь и переступила порог.

Внутри царила глубокая тьма. Ни одна свеча не осмелилась нарушить этот мрак — лишь лунный свет, пробивавшийся сквозь распахнутое окно, рисовал на полу призрачные узоры. В этом холодном сиянии стояла Анна, заворожённо глядя на бесстрастный диск луны. В её очертаниях, окутанных серебристым светом, чудилось нечто неземное, будто сама ночь одарила её своим таинственным сиянием. Нина невольно ощутила мощную волну энергии, исходившую от подруги, — невидимую, но ощутимую, как дуновение ветра перед грозой.

— Анна? — прошептала Нина, и голос её предательски дрогнул.

— Когда ты рассказала Одашу обо мне? — не оборачиваясь, произнесла Анна ровным, почти безжизненным тоном.

Нина напряглась, невольно прикусив алую губу. Этот вопрос застал её врасплох. В памяти вспыхнул тот день, когда Одаш вызвал её на разговор. Он хотел узнать об Анне — не мог не заметить, что его возлюбленная скрывает нечто важное. Прямой вопрос был невозможен — он не желал бередить её старые раны. Нина же была связана клятвой и не могла говорить открыто. Но Одаш, человек неглупый, сумел прочесть между строк: уловил намёки, разобрал язык, на котором Анна общалась со своими людьми, — и всё понял без слов.

— Я никогда не говорила ничего напрямую, но… — начала Нина, пытаясь подобрать верные слова.

— Как долго? — перебила её Анна, и в этом коротком вопросе прозвучала вся тяжесть невысказанных опасений.

— Ещё до вашей свадьбы, — честно призналась Нина, опустив взгляд. — Он хотел помочь…

Анна медленно прикрыла глаза, глубоко втянув воздух сквозь сжатые зубы. Внутри разливалась горькая волна осознания. Как же она была слепа! Глупа… Теперь перед ней лежал единственный путь — искупить свою неосмотрительность, отдав всё до последней капли.

— Кому ещё ты рассказала? — голос Анны прозвучал ровно, но в этой ровности таилась ледяная угроза.

— Никому, клянусь! — мгновенно вырвалось у Нины. Она вскинула руки, словно пытаясь заслониться от незримого удара. — Ни единой душе!

Анна замерла, впитывая каждое слово. В голове отчётливо прозвучал новый урок: даже божественная клятва — не нерушимая преграда. Её можно обойти, искривить, использовать в своих целях. Это знание она бережно уложила в тайник памяти. Больше никогда. Больше ни единой ошибки.

— Пойми, Анна, — осторожно продолжила Нина, шагнув ближе. — В то время ты вся ушла в своё стремление вернуться домой. Ты нуждалась в опоре, в ком‑то, кто…