Но это мало что изменило. Советники продолжали кричать и спорить, словно торговцы на базаре, размахивая руками и сыпля аргументами, как монетами. Первый советник наблюдал за этим балаганом молча, с холодной неприязнью. В его глазах читалась твёрдая уверенность: этому месту нужны разительные перемены.

Двери зала распахнулись внезапно — с глухим, почти зловещим стуком, от которого у многих советников невольно сжались сердца. Анаташ вскинул взгляд, и в груди на миг вспыхнула робкая надежда… но тут же угасла, едва он разглядел фигуру на пороге.

— Здравствуйте, уважаемые члены совета, — произнесла Садише Баладжар, и её голос, насыщенный медвяной самодовольностью, разнёсся по залу, словно ядовитый дым.

На её лице цвела улыбка — не тёплая, не учтивая, а торжествующая, будто у игрока, только что выложившего на стол победный козырь.

Великие мужи замерли в изумлении. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивают свечи в бронзовых канделябрах. Соратники Садише, стоявшие позади, обменивались довольными взглядами, бросая на противников взгляды, полные едва скрываемого превосходства.

Она шагнула вперёд.

Каждый удар её трости о мраморный пол отдавался гулким эхом, будто отсчитывая мгновения до неизбежного. Она шла медленно, с достоинством, которое казалось нарочитым, но от этого не менее внушительным. Остановившись в самом центре зала, она положила обе руки на резной набалдашник трости и обвела присутствующих взглядом — холодным, острым, победным.

— Госпожа Садише, рады приветствовать вас в этом месте, — первым нарушил молчание Анаташ, и голос его звучал ровно, хотя внутри всё сжалось от дурного предчувствия. — Хотя события, предшествующие этому, не самые радостные…

Никто не забыл, что эту женщину сослали во Дворец Плача — под строгий запрет покидать его стены. Лишь ради похорон внука ей позволили выйти. Но кто мог предположить, что она воспользуется этим исключением столь дерзко?

Хотя… Анаташ знал. Глубоко внутри он понимал: Садише не упустит шанса.

— Да, — склонила она голову, и в этом жесте сквозила не скорбь, а холодная, расчётливая печаль. — Мой внук был ещё слишком молод… Но на всё воля Рохана. Жизнь продолжается, и от нас зависит, какой она будет.

Она выпрямилась, и в глазах её вспыхнул недобрый огонь.

— Господа советники, я, Садише Баладжар, прошу слова.

Советники переглянулись, вопросительно глядя на Анаташа. В отсутствие Повелителя он обладал самым высоким титулом среди них — и потому именно ему предстояло решить, дать ли ей право говорить.

Старик встретился с её взглядом. В нём не было мольбы, лишь стальная уверенность. И он понял: отказать — значит спровоцировать открытый конфликт. А сейчас, когда трон пустует, когда в городе ещё не утихла скорбь, это было бы роковой ошибкой.

Формально запрета на присутствие женщины на совете не существовало. Просто так сложилось — веками мужчины правили Аркахаллой, убеждая себя и других, что женщина не достойна власти, не равна им. Но жизнь не раз доказывала: это заблуждение. Не пол определяет ум, волю, силу.

И Анаташ знал это лучше других.

Ради своей внучки. Ради единственной родной крови.

— Уже двести лет трон Аркахаллы занимают лишь потомки рода Баладжар, — начала Садише, и голос её звучал как звон металла. — Сейчас из живых потомков мужской линии не осталось никого.

— А как же Эдданас Баладжар?! — резко перебил её кто‑то из советников, и в его тоне сквозила плохо скрытая паника.

Садише метнула в смельчака взгляд — ледяной, режущий, словно осколок обсидиана. Губы её сжались в тонкую линию, выдавая сдерживаемое раздражение.

— Эдданас Баладжар — одна из ошибок моего супруга, — отчеканила она, и слова её упали в зал, как тяжёлые камни.

Гул недовольства прокатился по рядам советников, но Садише даже не дрогнула. Она стояла прямо, с горделивой осанкой, будто высеченная из мрамора статуя, не знающая сомнений.

— Всю свою жизнь он провёл в храме, давно принял сан жреца. А наши законы гласят: слуга божий принадлежит богу — и претендовать на трон не может.

— Это так, — раздался новый голос, резкий и упрямый, — но тот же закон говорит, что на это можно закрыть глаза в случае крайней ситуации. А у нас именно такой случай!

Несколько советников тут же закивали, их головы качнулись в унисон, словно колосья под ветром. Садише лишь покачала головой — медленно, с напускной задумчивостью, и сделала несколько шагов вперёд, будто хищница, оценивающая добычу.

— Но зачем нарушать закон? — повторила она, и в голосе её зазвучала сладкая, почти насмешливая усталость.

— Вот именно! — воскликнул один из её соратников, вскакивая с места. — Как нам всем известно, наложница покойного Повелителя носит дитя. Сделаем его наследником, а пока… госпожа Садише, как самая старшая в роду Баладжар, станет регентом.

Садише склонила голову — едва заметно, с лёгкой, почти царственной благодарностью. В этом жесте было больше триумфа, чем смирения.

— Но разве может стать регентом человек, который пытался убить жену Повелителя?! — раздался звонкий голос, и вперёд выступил молодой советник Коэф.

Он стоял прямо, плечи развёрнуты, взгляд твёрдый — в нём не было ни страха, ни почтения к возрасту и статусу Садише.

— Я думаю, мы не вправе принимать такие решения в одиночку. Повелитель Одаш назначил в своё отсутствие заместителем свою супругу, госпожу Анну. Без её ведома мы не можем ничего решать.

— Но где же ваша госпожа? — Садише развела руками, изображая наивное недоумение.

Она бросила короткий взгляд на одного из своих соратников. Тот ответил ей усмешкой — злой, довольной, как у кота, поймавшего мышь.

«Значит, план удался», — пронеслось в её мыслях.

Наверняка сейчас эта проклятая девчонка уже валяется где‑нибудь с проткнутым сердцем или перерезанным горлом. Садише ведь предупреждала её. Нужно было прислушаться к совету старших.

— Но госпожа Анна… — попытался возразить Коэф.

— Не забывайся, мальчик! — рявкнула Садише, и её голос, как хлыст, разорвал напряжённую тишину. — Ты слишком молод, чтобы указывать мне, что делать!

В зале повисла тяжёлая пауза. Воздух сгустился, словно перед грозой. Каждый понимал: это уже не спор. Это — объявление войны.

— Могу вам дать тот же совет, госпожа. Не забывайте, кто вы и где находитесь, — раздался от дверей голос Анны — ровный, твёрдый, словно клинок, вынутый из ножен.

Улыбка сползла с лица Садише, будто воск с оплавленной свечи. В зале повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь судорожным перешёптыванием советников. Одни вскакивали с мест, их глаза загорались надеждой; другие, напротив, бледнели, нервно оглядываясь на своих союзников.

Айшир Анаташ едва заметно выдохнул — так, словно только сейчас осознал, что всё это время держал дыхание.

Садише метнула яростный взгляд на своего сообщника — того самого, кто с пеной у рта уверял: «Всё сделано в лучшем виде!» Но что это?!

Под десятками устремлённых на неё взглядов Анна — живая, невредимая, с горделиво поднятой головой — шла через зал. Рядом с ней, как молчаливая тень, шагал вакхалиец — его рука покоилась на рукояти меча, а взгляд скользил по лицам советников, отмечая каждого.

Отдельный вопрос, не дававший покоя взглядам советников, — её облик.

Падение с обрыва, кувыркание по зарослям колючих кустов не прошли бесследно. Платье — траурное, некогда строгое и безукоризненное — теперь являло собой печальное зрелище: ткань в нескольких местах разорвана, края лохматились, будто пытались отделиться от целого. Пыль и грязь въелись в складки, превратив благородный чёрный в грязно‑серый.

На лице, обычно безупречном, проступили лёгкие ссадины — словно небрежные штрихи кисти, нарушившие идеальную картину. А хуже всего — волосы. Они выбились из‑под покрова Айдан, разметались беспорядочными прядями, взлохмаченные, непокорные, будто сами стремились вырваться на свободу.

В глазах советников читалось нескрываемое недоумение: как могла женщина её положения предстать перед ними в столь неподобающем виде? Каждый взгляд скользил по разорванному платью, по ссадинам, по растрепавшимся волосам — и в каждом взгляде таилось негласное осуждение, едва прикрытое маской сдержанности.