Знала, когда и чем её попытаются «травить». Знала, чьи руки поднесут чашу, чьи глаза будут следить за тем, как она поднесёт её к губам.

А Садише…

Садише и её брат даже не подозревали, что сами копают себе яму. Что яд, приготовленный для другой, в конце концов найдёт путь к их собственным сердцам.

*** глава?

Во дворец прибыла госпожа Анирыл — средняя дочь Садише Баладжар, родная тётка Одаша.

Вместе с младшей дочерью она явилась под предлогом навестить мать и «почтить новую махирад».

Айдан встретила их с холодной учтивостью.

В душе — ни тепла, ни родственной нежности. Двадцать с лишним лет пренебрежения, молчания, игнорирования её и сына — разве можно стереть это улыбкой и парой любезных фраз? Но правила требовали гостеприимства, и она следовала им с безупречной точностью.

Чайный стол в саду.

Аромат жасмина, шелест листьев, приглушённые голоса. На первый взгляд — мирная сцена. Но под поверхностью — напряжение, как натянутая струна.

Здесь собрались почти все ключевые фигуры гарема: жена Повелителя; его мать; бабушка; тётка; юная кузина; и, конечно, беременная наложница.

Амалия…

С каждым днём её нрав становился всё невыносимее. Она превратилась в существо, жадное до внимания, капризное, требующее беспрекословного подчинения.

Семма Соен, измученная, сбивалась с ног, пытаясь угодить ей. За все годы службы в гареме она не встречала столь сложной госпожи. Даже Бильшияр со всеми её причудами не шла ни в какое сравнение.

«Как можно быть такой?» — думала Семма, подавая очередной поднос с фруктами. — «Словно в ней нет ни капли благодарности, ни тени смирения».

Садише и Анирыл вели беседу — размеренно, с полуулыбками, с намёками, понятными лишь им.

Амалия изводила слуг.

Айдан тихо переговаривалась с Ниной.

А Анна…

Анна была погружена в дела.

Перед ней лежал документ от торговой гильдии — предложение, которое они пытались протолкнуть уже не первый месяц. Её пальцы скользили по строкам, глаза отмечали ключевые пункты. Она взвешивала, просчитывала, искала слабые места.

Ферухе принесла любимые персики госпожи. Тихо, почти незаметно, нарезала их, стоя чуть в стороне.

И лишь одна пара глаз наблюдала за Анной — пристально, но так, чтобы никто не заметил.

Маленькая госпожа — внучка Садише.

Она много слышала об Анне Баладжар. О жене Повелителя. О её дяде. Втайне от матери и бабушки она восхищалась ею — тихо, молча, пряча восторг за маской сдержанности. Знала: старшие не одобрят. Знала: в их глазах Анна — враг. Но сердце не слушалось разума.

— Что это, по‑твоему, такое?!

Визгливый крик Амалии разорвал полуденный покой, как нож — шёлковую ткань. Девочка вздрогнула.

Все обернулись.

На лице Амалии — гримаса отвращения.

— Я просила яблоки! А ты что принесла?!

Тишина.

Только шелест листьев да далёкий гул города.

Анна медленно подняла взгляд от бумаг.

Амалия полулежала на софе — роскошной, мягкой, специально установленной здесь ради её удобства. Поза — томная, почти царственная. Но в глазах — лишь каприз и раздражение.

Перед ней замерла служанка — юная, хрупкая, с тарелкой яблок в дрожащих руках. В её больших глазах уже блестели слёзы — не пролитые, но готовые хлынуть потоком. Она не понимала, что сделала не так.

— Г‑госпожа, но ведь это яблоки? — прошептала она едва слышно, словно боясь, что даже голос её может стать новой ошибкой.

Амалия резко выпрямилась.

Взгляд — острый, как лезвие — вонзился в девушку.

— Подойди, — приказала она, и в этом голосе не было ни капли мягкости.

Служанка шагнула вперёд — робко, неуверенно. Но едва приблизилась, Амалия схватила её за руку — резко, грубо — и потянула вниз.

Тарелка с яблоками с глухим стуком упала на пол. Плоды рассыпались, покатились, будто пытаясь сбежать от надвигающейся бури.

— Я просила принести зелёные яблоки! — выкрикнула Амалия, сжимая пальцы всё сильнее. — Зелёные! А это какие?!

— К‑красные… Н‑но… других на кухне не было, — всхлипнула девушка, и слёзы наконец прорвались — горячие, беспомощные.

Её рука дрожала в хватке Амалии. Было видно: наложница не чувствует меры, не осознаёт своей силы. Боль уже расцветала на коже — красными пятнами, следами пальцев.

— Вот так ты служишь наследнику Повелителя?! — Амалия размахнулась и ударила девушку по лицу.

Звук — резкий, как удар хлыста — разорвал воздух.

— Довольно!

Голос Анны — спокойный, но твёрдый, как сталь — прорезал хаос.

Амалия вздрогнула. Рука её на миг ослабла, но не отпустила. Девушка осталась на коленях, дрожа, прижимая ладонь к горящей щеке.

Семма Соен, бледная и растерянная, стояла рядом. В её глазах — мольба и робкая надежда. Она не знала, что делать, но взгляд её, полный благодарности, метнулся к Анне.

Айдан нахмурилась. Нина — тоже.

Но ни одна из них не решилась вмешаться.

Новая махирад ещё не обрела той твёрдости, что позволяет карать и наставлять.

А вот Садише…

Садише, в отличие от дочери, явно наслаждалась зрелищем. В её улыбке — едва заметной, но отчётливой — читалось удовольствие. Так и надо, казалось, говорила она. Пусть знают своё место.

— Поднимись, — сказала Анна служанке, и голос её был мягким, но непреклонным.

Девушка вздрогнула, будто не веря, что кто‑то наконец услышал её боль. Медленно, неуверенно, она попыталась встать.

Анна обернулась к Амалии.

Взгляд — холодный, как зимний рассвет.

— Ты забываешь, где находишься, — произнесла она тихо, но так, что слова эхом отозвались в каждом уголке сада. — Это дворец Повелителя. Здесь нет места жестокости. Особенно — к тем, кто служит.

Амалия открыла рот, чтобы возразить, но встретила взгляд Анны — и слова застряли в горле.

Синие глаза — холодные, пронзительные — впились в наложницу.

Амалия хмыкнула, но под этим взглядом пальцы её разжались. Служанка, всхлипывая, отшатнулась.

— Если уж ты так волнуешься о ребёнке, — продолжила Анна, не повышая голоса, — то подумай, как на него повлияет твоя истерика.

Тишина.

Только прерывистое дыхание Амалии да тихий шёпот листьев.

— Семма Соен, — Анна повернулась к старшей служанке, — найдите наложнице яблоки, которые ей так сильно хочется. И уведите девушку. Ей нужно успокоиться и привести себя в порядок.

— Конечно, госпожа, — семма Соен низко поклонилась.

Она бережно обняла плачущую служанку за плечи, словно защищая от всего мира.

— Я прошу прощения за её нерасторопность. Она только недавно служит у нас и ещё многого не знает. Мы немедленно найдём зелёные яблоки.

— Не надо уже, — фыркнула Амалия, откидываясь на подушки. — Перехотелось. Теперь хочу… персиков.

— Конечно, мы сейчас же их принесём, — снова поклонилась семма Соен.

— Не надо приносить, — в голосе Амалии зазвучала ядовитая сладость. — Я хочу тех.

Тонкий палец с аккуратным маникюром указал на тарелку с нарезанными персиками — теми, что Ферухе приготовила специально для Анны.

Семма Соен побледнела.

Ферухе громко фыркнула, не скрывая возмущения.

А Анна…

Анна оставалась совершенно спокойна.

— Госпожа, — осторожно начала семма Соен, обращаясь к Амалии, — но ведь это… Я могу принести вам другие. На кухню только сегодня привезли свежие, сладкие, как мёд, персики. Если вы подождёте немного…

— Я не понимаю! — голос Амалии взлетел, срываясь на визг. — Почему все сегодня так и хотят ослушаться меня?!

— Не нужно, семма Соен, — прервала её Анна, и в её тоне не было ни тени раздражения. — Отдайте эти фрукты.

На губах Амалии расцвела победная улыбка.

Но она увяла в тот же миг, когда Анна добавила:

— Если уж наложнице так хочется подбирать за мной, то мы не в силах ей отказать.

Лицо Амалии побагровело.

Семма Соен, едва сдерживая торжествующую улыбку, подошла к столу. Взяла тарелку с персиками — с теми самыми, что предназначались Анне, — и с почтительным поклоном поднесла их наложнице.