Наложница метнула на неё яростный взгляд, затем вновь повернулась к Повелителю.

— Что вы решили?

— Я дам им то, что они хотят.

***

Анна сидела в своих покоях в гареме, окружённая маленькой свитой: Ферухе, Сайсом и Чоксо.

Тишина.

Слишком тихая после оглушительного шума площади.

Она всё ещё пребывала в состоянии лёгкого шока. Да, она предполагала, что за покушением стоит Танги Нын. Но чтобы всё обернулось так…

Прилюдная казнь.

Официальное признание её ребёнка членом рода Баладжар.

И самое поразительное — реакция народа. Их крики, их ярость, их… преданность?

Одаш задержался у ворот — разговаривал со стражами. Он так хотел побыть с ней, но дела требовали его присутствия. Анна понимала. Но всё же… сердце тосковало по его близости.

— Госпожа, — тихо окликнула Ферухе. — Вы в порядке?

Анна медленно повернула голову. Взгляд её скользнул по лицам верных спутников. В их глазах читалась тревога, но и… гордость?

— Я… не знаю, — призналась она наконец. — Всё это кажется таким нереальным.

Сайс, обычно молчаливый, вдруг произнёс:

— Народ увидел в вас то, чего не видели другие. Силу. Стойкость. Надежду.

Чоксо кивнул, соглашаясь.

Анна закрыла глаза.

В комнате снова воцарилась тишина.

— О Рохан… — первой нарушила молчание Ферухе.

Её руки дрогнули, нервно взметнулись, будто пытаясь ухватиться за невидимую опору. Она шагнула к небольшому столику, налила в стакан воды из кувшина. Поднесла к губам — и замерла.

В памяти вспыхнул ледяной кадр: ванна с отравленной водой, миг слабости, ужас, сковавший сердце, изуродованные тела.

Ферухе подозрительно принюхалась к жидкости, затем с тихим стуком поставила стакан на место.

В этот миг над дворцовой территорией разнёсся громкий голос — он выкрикивал имя Анны. Вслед за ним прокатился довольный рёв толпы. Видимо, преступники наконец нашли свою гибель. От руки палача? Или от рук разъярённой черни? Теперь уже не узнать.

— О великий дух… — снова пробормотала Ферухе, её голос дрожал.

— Феру, хватит! — резко оборвал её Сайс. В его тоне не было злости — лишь твёрдость, почти отеческая. — Своими причитаниями ты только нагнетаешь. А если не забыла, нашей госпоже волноваться нельзя. Ступай лучше и принеси чистой воды.

Ферухе смутилась, но гордость не позволила ей отступить безмолвно. Схватив графин, она направилась к выходу, бросив на Сайса хмурый, предостерегающий взгляд. Где это видано, чтобы он смел ею помыкать?

— Женщины… — фыркнул Чоксо, покачивая головой.

Анна не сдержала улыбки. Несмотря на весь ужас произошедшего, в компании этих людей она чувствовала странное умиротворение. Дом.

— Чоксо, не мог бы ты проследить, чтобы наши вещи побыстрее принесли сюда? — мягко обратилась она к своему стражу.

Мужчина склонил голову в почтительном кивке и молча вышел.

Анна подошла к окну. За стеклом едва виднелась стена, отделявшая дворец от столичных улиц. Даже отсюда доносился гул голосов — неумолчный, тревожный, как прибой.

— Они любят тебя, — раздался рядом голос Сайса. Анна даже не заметила, как он подошёл.

Она обернулась, улыбнулась ему, но в её глазах таилась глубокая, невысказанная печаль.

— Я говорил тебе об этом, — продолжил Сайс, глядя куда‑то вдаль, словно видел то, что скрыто от других. — Простые люди… даже рыбаки тихо шепчут твоё имя. Именно ты протянула им руку помощи в час нужды.

— Посмотрим, насколько сильна их любовь, — тихо ответила Анна, и в её словах прозвучала не угроза, а скорее горькая усмешка над собственной наивностью.

Вскоре вернулись Ферухе и Чоксо — с вещами и сдержанными улыбками. Анну усадили в кресло, а сами принялись разбирать скарб, переговариваясь вполголоса. Ферухе и Сайс то и дело обменивались колкими репликами — не злобно, почти игриво. Чоксо вставлял короткие замечания, и каждый раз это вызывало у Анны лёгкую улыбку.

Вот оно. Дом.

Одаш появился, когда с вещами было покончено. Анна сидела в удобном кресле, потягивая чай, заваренный Ферухе. Едва он переступил порог, Сайс и Ферухе под внимательным взглядом Чоксо тихо покинули комнату, оставляя возлюбленных наедине.

Наследник Повелителя замер у дверей. Прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди. В его глазах светилась улыбка — тёплая, почти детская.

Анна отставила чашку, ответила ему тем же.

— Мой господин как‑то странно на меня смотрит, — лукаво произнесла она, склонив голову набок.

Одаш покачал головой, шагнул к ней. Опустился на пол у её ног, взял её руки в свои, нежно поцеловал каждую ладонь.

— Душа моя, — прошептал он, глядя на неё снизу вверх, — ты хоть представляешь, что ты сделала? Представляешь, что значишь для меня? Ты не просто подарила мне признание отца, власть… Ты вернула мне веру в себя. Дала смысл в жизни. И… — его рука медленно легла на её живот, — подарила самое главное, что может быть у человека.

***

Утро следующего дня началось с неожиданного известия.

За Анной снова пришли.

Приказ Повелителя Джихиньяра: немедленно явиться в тронный зал.

Ферухе взволнованно схватила её за руку. Пальцы дрожали. Анна накрыла её ладонь своей — мягко, успокаивающе.

Я здесь. Мы вместе.

И в этом прикосновении было больше силы, чем в любых словах.

Тронный зал дышал напряжением.

Несмотря на ранний час, здесь собрались все: совет Повелителя, семья в полном составе — и сам владыка Аркахаллы, восседавший на троне с непоколебимой грацией хищника, готового к прыжку.

Анну поставили в центре зала — одинокую, хрупкую фигуру посреди моря взглядов.

Одаш рванулся к ней, но стражи мгновенно преградили путь. Его глаза, полные тревоги, нашли её взгляд. В этот миг чья‑то рука — твёрдая, уверенная — опустилась на его плечо.

Айшир Анаташ.

Что‑то прошептал на ухо. Одаш замер, затем медленно расслабил сжатые кулаки. Встретившись с Анной взглядом, он выдавил улыбку — слабую, но полную немого обещания: «Я здесь. Я с тобой».

Анна стояла прямо.

Спина — как стальной стержень. Взгляд — не дрогнул, не спрятался. Внутри всё трепетало, но она держала себя в руках, словно боясь, что малейшая слабость разрушит хрупкий баланс этого момента.

Главный евнух провозгласил её имя — громко, отчётливо, чтобы каждый в зале осознал: вот она, та, о ком говорят.

Анна двинулась было в поклоне, но Повелитель остановил её жестом — лёгким, почти небрежным.

— Не нужно поклонов. Ты носишь моего внука. Побереги здоровье, — произнёс он, и эти слова повисли в воздухе, как удар гонга.

В зале прокатился шёпот.

Тамиша и Бильшияр едва сдерживали ярость — их губы искривились в беззвучном шипении. Садише лишь приподняла бровь, скрывая бурю мыслей. Почему сын собрал всех здесь? Зачем привёл эту девчонку?

Вчера город гудел до глубокой ночи. Народ — простой, неукротимый — прославлял старшего мензина и его избранную. За что? За лекарский пункт? За раздачу еды в бедных кварталах? Или за что‑то большее, что ускользало от её понимания?

Садише поклялась: она разгадает эту загадку.

Повелитель поднялся.

Шёпоты стихли мгновенно. Все взгляды приковались к нему.

— Я, Джихиньяр Баладжар, Повелитель Аркахаллы, своим словом дарую рабыне Анне свободу, — каждое слово звучало, как чеканный удар молота.

Анна замерла.

Она ослышалась?

Но к ней уже приближался старший евнух. С почтительным поклоном он коснулся её шеи, снял ремешок — тот самый, что давно заменил рабский ошейник.

Когда полоска кожи покинула её кожу, Анна невольно прикоснулась к освобождённому месту. Невероятно.

Казалось, метка рабства навеки въелась в её кожу — словно выжженный знак, ставший второй природой. И вот он исчез… но что это значит? Она замерла, пытаясь уловить в себе отголосок чувства, что должно было вспыхнуть в этот миг.

В душе бушевал вихрь. Радость? Страх? Недоверие? Всё слилось в единый поток, рвущий сердце на части. «Неужели… свободна?» — мысль, робкая и дерзкая одновременно, пробилась сквозь хаос.