Осмелюсь напомнить, в армии сейчас и без того идет обвальное сокращение. Из ее рядов увольняются отслужившие более 15 лет. Во многих полках сокращаются четвертые, пятые, а то и третьи батальоны. В результате чего на улице оказываются тысячи людей, давно отвыкших от жизни в деревне и всякого созидательного труда и умеющих только воевать. Так в чем же трудность передать десять — пятнадцать тысяч таких ветеранов мне? Поверьте на слово, если в войсках объявить, что есть выбор — долой со службы или перевод в морскую пехоту, а через несколько лет каждый из солдат получит надел полсотни десятин пахотной земли в теплых, благодатных краях, желающих наберется и больше потребного.

— Помнится, вы не слишком высоко оценивали боеспособность армейских полков, по сравнению со своей морской пехотой! — желчно заметил бывший военный министр.

— Я, Николай Онуфриевич, от своих слов не отказываюсь, но все дело в том, что в тех краях будет довольно и их. Поэтому охотно приму всех, кроме бездельников и штрафных негодяев вроде тех, которыми «облагодетельствовали» графа Муравьева и Забайкальское с Амурским казачьи войска.

— Константин Николаевич, ваше желание получить войска нам хорошо известно, но также все, и вы в том числе, в юных летах учили арифметику и должны помнить, что от перемены мест слагаемых сумма не меняется, — никак не желал униматься Сухозанет. — Посему передав дивизию от Военного ведомства Морскому, мы не получим никакой экономии. Напротив, следует ожидать расходов!

— И каких же?

— Да хотя бы от пошива новых мундиров с приобретением всей потребной амуниции, начиная с ваших поистине золотых митральез и американских карабинов!

— Торжественно клянусь, — ернически поднял я вверх руку. — Новых мундиров для армейцев не шить! А если серьезно, господа, то что за вздор? Я вам об обширнейших территориях, земле, полезных ископаемых толкую. Золоте, наконец! А вы мне о мундирах и вытачках… Стыдно!

— А как быть с подушной податью?

— Можно подумать, они сейчас ее платят!

— И все же я не до конца понимаю, — осторожно заметил Горчаков. — Неужели ваше высочество намерены содержать армию подобно тому, как это делали во времена Тридцатилетней войны ландскнехты Тилли и Валленштейна? То есть за счет покоренного населения? Вновь объявить на весь мир, что «Война кормит войну»? И как мы будет выглядеть в глазах просвещенной Европы?

— Александр Михайлович, вы сейчас про тех самых европейцев, что обстреливали Одессу во время крестного хода? И покровительствовали работорговле, в то время как на море господствовал их флот. При этом именно нас, а вовсе не себя, называя варварами! Вот уж чье мнение заботит меня меньше всего… Что же касается средств на содержание необходимых для удержания новоприобретённых территорий армии и флота, то вы, как ни странно, до некоторой степени правы.

— Что? — высоко приподнял бровь Александр.

— Имею честь сообщить, что заключение мирного договора с сегунатом Тогукава принесло нам контрибуцию в размере двух миллионов мексиканских долларов. Что в пересчете на рубли составит по самым скромным расчетам более десяти миллионов рублей ассигнациями [1]. А с учетом спекулятивного курса гораздо более того. Помимо того, известную сумму нам выплатил Цинский Китай. Таким образом, в настоящее время мои, как вы изволили выразиться, «авантюры» не стоят России ни копейки!

Ответом мне было благоговейное молчание. И без того потрясенные видом золота, хотя его там было от силы на двадцать или тридцать тысяч, сановники теперь как завороженные повторяли озвученные мною суммы, очевидно представляя, как в них можно будет запустить свои шаловливые руки.

Честно говоря, по началу я вовсе не хотел озвучивать перед собравшимися истинные размеры захваченных трофеев, но глядя, как разочарованно скривилось лицо Шувалова, понял, что не ошибся. Судя по всему, пронырливый граф уже успел разузнать некоторые подробности моих дел и приберегал этот козырь в рукаве. Теперь же его карта бита, еще до того, как попала на стол!

— Костя! — распахнув объятия, шагнул ко мне царь. — Дай я тебя расцелую!

— Ну, наконец-то, — усмехнулся я. — А то уж думал, ты не рад меня видеть!

— Не говори так, ты же знаешь, что и я и Мари любим тебя всем сердцем. Да что там мы. Даже наши дети только и толкуют что о тебе. Представляешь, Никса мне на свой день рождения [2] совершенно всерьез заявил, что желает служить во флоте под твоим началом, и что он старше Николки, то есть твоего сына, на семь лет, а тот давно на флоте и принимает участие в сражениях и кругосветных походах.

— Скорее на шесть с половиной, Николка у нас февральский… А так в целом все верно.

— Так что ждем тебя на обед сегодня. Отказов и возражений не принимается!

— Буду рад и спасибо за приглашение, брат.

Пока мы так беседовали, члены госсовета, будучи опытными царедворцами, быстро сообразили, что они на встрече любящих братьев лишние и, потихоньку пятясь, постарались покинуть зал заседаний. Что любопытно, проделали они это все в образцовом порядке и полной тишине. Разве что когда у самого выхода едва не столкнулись Горчаков с Рейтерном, последний отчего-то сказал министру иностранных дел загадочную фразу — «А ведь я вас предупреждал!» Досужие кумушки в генеральских и придворных мундирах тут же навострили уши, жаждая услышать продолжение, но Александр Михайлович ничего не ответил и лишь ускорил шаг, желая как можно быстрее выйти на воздух.

[1] Авторам известно, что бумажные деньги в то время назывались официально кредитными билетами, но в документах той поры (и даже несколько более поздней) вполне официально писали — ассигнации, что было просто привычным наименованием для такого рода дензнаков.

[2] Николай Александрович Романов, или как называли его близкие Никса, родился 20 сентября 1843 года. То есть ему осенью 1857 исполнилось 14 лет.

Сын генерал-адмирала Николай Константинович родился 2 (14) февраля 1850 года.

Друзья, кто еще не читал наш проект «Воздушные Фрегаты», советуем обратить внимание https://author.today/work/195403

Мраморный дворец после долгого отсутствия показался мне хмурым, пустым и угрюмым. Просторные залы и анфилады не топлены, мебель укрыта плотными чехлами, людей не видно… В принципе это можно было понять. Значительная часть прислуги отправилась вместе со мной и Стасей на Дальний Восток, а тем, что остались на месте, быстро нашли дело. Дворцовое ведомство зря кормить никого не будет. Единственным местом, где было достаточно тепло и наблюдалось хоть какое-то движение, оказался Зимний сад.

— Ваше высочество? — вышел мне навстречу садовник — благообразный старик в потрепанной ливрее, заменявшей ему спецодежду.

— Что, брат, не ожидал меня сегодня встретить? — усмехнулся я, так и не вспомнив, как его зовут.

— Честно говоря, нет…. Но я весьма рад вашему возвращению!

— Ну и как тут вообще? — оглядел я его хозяйство, отметив про себя, что несмотря на некоторое запустение дворца оранжерея содержится в полном порядке.

— Все очень хорошо-с. Вот только…

— Что?

— Ваше высочество возможно подумает, что я выжил из ума и говорю глупости. Но и цветы, и деревья чувствуют своих хозяев. Вскоре после печальной кончины великой княгини Александры Иосифовны засохла ее любимая роза. И хотя после вашего с Анастасией Николаевной отъезда ничего подобного, к счастью, не случилось, некоторое увядание все же произошло…

— Скучают, стало быть, — хмыкнул я.

— Они же живые!

Тем временем в прилегающей анфиладе раздался чей-то топот, и буквально через минуту в Зимний сад ворвалось несколько слуг. Представительного вида мужчина в ливрее старшего лакея, служанка в накрахмаленном чепце и белоснежном переднике, примерно одного с ним возраста, и парнишка немногим старше моего Николки.