— А-а-а! — зарычал зажатый в угол Канаков и, позабыв о больной ноге, бросился на бывшего товарища, но не дойдя буквально пары шагов, упал и затих.

— Я же говорила, что убью его! — самодовольно заметила Дашана, вытирая нож, который только что вынула из печени креола. — Никто не смеет покушаться на моего мужа!

— Ты обещала мне его ружье, — мрачно показал на валяющееся рядом оружие Большой Горностай.

— Возьми, — равнодушно пожала плечами дочь тойона.

В Ново-Архангельск Шахрин и Лютый попали уже зимой. Когда все реки сковал мороз и установился твердый санный путь. Море у острова Баранова, правда, не замерзло, но они смогли добраться до места на одолженном у местных мирных колошей каяка. Сданное в контору золото вызвало у приказчиков такой восторг, что никто даже не поинтересовался, куда подевался компаньон удачливых старателей. В конце концов, климат на Аляске суровый, а люди смертны. Получив причитающееся им вознаграждение и оформив надлежащим образом участок, друзья собрались было уходить, как тут к ним подошла незнакомая скромно одетая женщина, за юбку которой держалась любопытно поглядывавшая на незнакомцев девчушка.

— Вы что ли господа Шахрин с Лютым? — робко спросила она.

— Мы, — кивнул Ванька, отметив про себя плоское лицо и раскосые глаза, выдававшие в незнакомке алеутку.

— Канакова я. Марфа. Люди сказывали, муж мой с вами на промысел ушел…

— Вот оно что, — с трудом удержался на ногах никак не ожидавший подобной встречи Иван.

— Вы уж простите меня, господа хорошие, а только где он? Поехал золото добывать, место бросил, нас без копейки оставил. Спасибо добрым людям, не дали с голоду пропасть…

— Тут есть такое дело, — замялся тщательно подбиравший слова Лютый, от волнения снова заговоривший с немецким акцентом. — Ваш муж…

— Утоп он, — резко, как будто отрывая присохший к ране бинт, сказал Шахрин. — Лед был слабый. Провалился. Не уберегли. Простите…

— Горе-то какое, — всхлипнула вдова, минуту назад думавшая, что готова ко всему. — Боже мой, Фомушка. На кого ж ты меня покинул, горемычную? Как же мы с Любкой теперь, ведь ни кола, ни двора… Да на кой черт тебе сдалось это проклятое золото? Жили же без него…

Глядя на причитавшую бабу, стали собираться люди. И даже какой-то приказчик выглянул из присутствия, но тут же понял, что ничего интересного кроме чужого горя не увидит и захлопнул дверь.

— Ты вот что, Марфа, или как там тебя, — решился Ванька. — Пошли отсюда. И нечего выть, этим горю не поможешь. Золото мы и впрямь искали, а что твой муж потонул, так на все Божья воля! Он дал, он и взял. А про то, как жить будете, не беспокойтесь. Золотишко мы и впрямь нашли. Втроем. И все добытое поделим по совести! На жизнь вам теперь хватит…

Петька, услышав последние слова, хотел было возмутиться, но взглянув товарищу в глаза, понял, что тот не уступит и сдался.

— Ничего, Петрух, — утешил его товарищ, когда все кончилось. — Дите ж не виновато, что его батька такой сволочью оказался?

— Ну и делил бы то, что с ним добыли, — вздохнул Лютый. — Зачем все то?

— Затем, что через этот самородок проклятый все и случилось. Мы остались без товарища, а его дочка без отца. А золота мы еще добудем. Его теперь царевичу Константину много надобно!

[1] В 1858 переименован в город Благовещенск по заложенному в том же году храму во имя Благовещения Пресвятой Богородицы.

С тех пор как в 1810 году блаженной памяти государь-император Александр Благословенный издал манифест об учреждении Государственного совета, в ведении этого органа находилось принятие новых и отмена старых законов, контроль над всеми государственными учреждениями и, разумеется, утверждение бюджета. И если бы члены этого почтенного собрания не назначались волей его величества, а избирались путем голосования, его вполне можно было считать парламентом.

Заседания происходили нечасто, но даже если бы они случались каждый день — это собрание князь Горчаков запомнил бы на всю жизнь! Ибо подобных фиаско в его довольно-таки богатой на события биографии до сих пор еще не было. Нет, поначалу все шло как задумано. Главы комиссий и министры отчитались о состоянии дел и проведении реформ, причем общим рефреном звучало — дайте денег. Председательствующий в Совете князь Алексей Федорович Орлов призывал их к порядку и обещал вернуться к вопросам финансирования позже, пока наконец слово не взял сам Горчаков.

Вкратце описав состояние дел в своем ведомстве, которое считалось если и не блестящим, то весьма близким к тому, потом перешел к международному положению Российской Империи, каковое оказалось как бы не лучшим со времен Венского конгресса, он коснулся и внутренних проблем. Воздав должное государю императору, уже вошедшему в историю как Освободитель, и ухитрившись при этом ни разу не упомянуть его августейшего брата, бескомпромиссная позиция которого и стала главным двигателем преобразований, он перешел к сути.

— Великие реформы, кои было благоугодно начать его величеству, требуют от нас полнейшего напряжения сил, ибо в данный момент нет ничего важнее, чем скорейшее их проведение. И если для этого нужно пойти на некоторые жертвы, то я первый готов на них.

— О чем это вы, князь? — удивился Орлов.

— О презренном металле, Алексей Федорович. Коль скоро его не хватает, не будет ли полезным урезать непроизводительные траты некоторых государственных учреждений?

— Так ведь уже…

— Боюсь, что далеко не все. То есть большинство министерств и департаментов, не исключая даже Военного и Народного Просвещения, нашли возможности умерить нагрузку на казну, и только у одного из них продолжает расти бюджет.

— Вы говорите…

— Да. Траты на Морское министерство совершенно избыточны. Зачем нам такое количество новых кораблей, если наш флот и без того безраздельно властвует в омывающих нашу державу морях? К чему эти заморские экспедиции, если мы почти не ведем в тех краях торговли кроме как через Кяхту?

— Уж не предлагаете ли вы отказаться от внешней политики?

— Разве я так сказал? Просто с моей точки зрения нам сейчас следует сосредоточиться на политике внутренней, провести все необходимые реформы, обеспечить хотя бы самым необходимым наши отдаленные провинции и лишь потом, накопив достаточно сил, вернуться к расширению наших пределов. Россия должна сосредоточиться!

— С последним утверждением трудно спорить, но…

— Михаил Христофорович, — обернулся к безучастному министру финансов Горчаков. — Не будете ли вы столь любезны разъяснить глубокоуважаемому собранию масштаб идущего на наш флот финансирования?

— Весьма охотно, ваше сиятельство, — ровным и как будто принадлежащим машине голосом отозвался тот. — Однако прежде я хотел бы заметить, что вовсе не считаю упомянутые вами траты чрезмерными. Они, разумеется, велики. Однако ежели рассматривать ситуацию со всех сторон, оные ассигнования вовсе не являются непроизводительными.

— Как это? — растерялся вице-канцлер.

— Ну взять, к примеру, хотя бы базу на острове Сицилия. С одной стороны, ее содержание обходится казне довольно-таки недешево. С другой, именно ее наличие обеспечивает приток на наш рынок отличных вин, фруктов, оливкового масла и иных товаров по весьма сходным ценам, в том числе столь необходимой для производства пороха серы. Которые в противном случае обходились бы нам гораздо дороже. И ежели сравнить выгоду с затратами, то последние не так уж и велики.

— А прочие прожекты великого князя Константина, — впервые назвал его имя Горчаков. — Не слишком ли дорого они обходятся государству?

— Изволите ли видеть, Александр Михайлович, — в голосе Рейтерна впервые появилось нечто похожее на эмоцию, — я по долгу службы лучше многих знаком с коммерческой деятельностью его высочества и смею утверждать, что, во-первых, ни один из его, как вы изволили выразиться, «прожектов» не финансировался из казны, а также не является убыточным. Напротив, железные дороги, пайщиком и членом правления коих состоит Константин Николаевич, и строятся, и окупают себя быстрее, нежели все прочие. То же касается пароходных и иных обществ.