— Ну, говори, говори!

— Нужно решительно очистить авгиевы конюшни нашей внешней политики от наследников и продолжателей дела графа Нессельроде!

— А разве Горчаков не сделал этого?

— Как видишь, нет. Увы, я помню, что сам рекомендовал Александра Михайловича на эту должность, и мне горько осознавать, что ошибся, а он оказался таким же перестраховщиком и сторонником «европейского концерта», как и его предшественник. Слава Богу, хоть от «священного союза» немного отошли.

— Не вини себя. Не ошибаются лишь те, кто ничего не делают. В конце концов, если твой новый протеже не оправдает надежд… кстати, как думаешь, быстро ли он сможет прибыть в Петербург?

— Главное как можно скорее известить его о новом назначении. Уверен, что он сможет побить мой рекорд.

— А как же Дальний Восток без вас обоих?

— Поверь, я не задержусь тут лишней минуты. К тому же, там есть, кому присмотреть за делами…

— Ты о Стасе? — иронически посмотрел на меня царь. — Впрочем, тебе виднее, я ведь совершенно не знаю свою невестку с этой стороны.

— Поверь, она еще сумеет тебя удивить.

— Не пугай, пожалуйста, — засмеялся брат. — Кстати, а ты чего хотел-то?

— Что? Ах, да. Совсем забыл… Саша, нам нужно поговорить о твоем сыне.

— А что с ним? — насторожился царь.

— Он славный юноша. Умный, добрый, способный. Но ты и Мари слишком его опекаете, а мальчишке нужно хоть немного свободы.

— Что за вздор? У него достаточно свободы… погоди, неужели ты снова об этой нелепой идее с путешествием⁈

— Отчего же нелепой? Мы с тобой оба путешествовали, и это определенно пошло нам на пользу. Однако же при всем при этом, скажи по чести, много ли видно из кареты, вокруг которой скачет казачий конвой? Что твой наследник узнает о жизни, глядя в ее окно?

Надо сказать, что разговор у нас вышел непростой. Более того, ни до чего определенного мы в тот раз не договорились. Александр, конечно же, понимал необходимость разностороннего развития для будущего императора, но Николай и впрямь был еще слишком юн. Но начало было положено, а я, вернувшись к себе, посмотрел на дагеротипный портрет сына, и рука невольно потянулась к ремню. Ох и получит у меня «охотник на медведей и похититель чернокожих девиц»!

Деревяный, построенный на верфях в Нью-Йорке пассажирский пароход с гордым названием «Пасифик» был относительно невелик. Всего чуть меньше 900 тонн водоизмещения, оснастка — трехмачтовый барк, и паровая машина в 275 индикаторных сил, приводившая в движение два гребных колеса. На мерной миле он выдавал 16 узлов, что весьма неплохо.

Он позволял с достаточным комфортом разместить на борту пять с половиной сотен пассажиров. Те, кому позволяли средства, приобретали в прежние времена отдельные каюты, могли обедать в салоне судна, а пассажиры третьего класса занимали места в кубриках и питались в отдельной столовой. Такой формат меня вполне устраивал. Да, «Пасифик» был уже не новым — он вышел в свое первое плавание восемь лет назад, но его набранный из первоклассного американского дуба корпус оставался все еще крепок для океанских рейсов. Последние годы он трудился на правительство Никарагуа, но вот уже пару лет стоял на приколе без дела.

Потому и обошелся он недорого. Цену удалось сбить еще и за счет того, что машина его оказалась неисправна, а засорившиеся котлы давно требовали капитальной чистки. Однако механики с пришедшего в Панаму фрегата «Светлана» довольно быстро сумели разобраться в поломке, а нанятые здесь же на месте портовые рабочие выщелочили нам котлы.

Я же, увидев название и оценив ходовые возможности, тут же решил, что оставшийся до Дальнего Востока путь мы проделаем именно на нем. Мы — это ваш покорный слуга и его юный племянник, путешествующий под именем графа Северова. Которым одинаково понравился и сам пароход, и его имя в честь «Великого океана».

Не спрашивайте, чего мне стоило уговорить царственную чету отпустить цесаревича со мной. Даже целиком и полностью доверявший мне Александр хмурился, очевидно, прикидывая про себя, зачем мне это понадобилось? А уж Мари и вовсе сопротивлялась, как могла. Тем не менее, мне удалось ее уговорить, клятвенно пообещав, что с ее дорогим первенцем ничего не случится.

Зачем я настоял? Ну даже не знаю. Во-первых, захотелось помочь племяннику избежать уготованной ему судьбы. Во-вторых… увидел в его окружении незнакомого мне прежде чиновника. Числившийся учителем русской словесности он был худощав, аккуратен, весьма недурно образован и умел убеждать. А еще его фамилия была Победоносцев. Узнав об этом, я твердо решил избавить цесаревича от его опеки и в конце концов преуспел.

Одного его со мной, конечно, не отпустили, приставив для сопровождения его новоназначенного воспитателя знаменитого аристократа и покровителя искусств графа Сергея Григорьевича Строганова [1] и небольшой штат слуг, но это в любом случае лучше, чем целый пароход с придворными и прислугой.

И все же Рождество нового 1858 года нам пришлось встретить в Петербурге, но уже в канун 1 января мы выехали вместе с одним из батальонов аландцев по железной дороге на запад. Короткий переезд в Восточную Пруссию, и вот мы опять в вагоне на пути в Гамбург. Затем посадка на борт парохода, и все. Можно сказать, что Европу проскочили одним махом, в конце концов, там он совершенно точно еще побывает, но вот Америку я ему все-таки показал. И в первую очередь, конечно, Нью-Йорк.

Есть в этом относительно молодом и быстро растущем городе своеобразная прелесть. Невообразимая в Старом Свете демократичность в общении, нисколько не противоречащая благопристойности свобода нравов, а еще доступный даже не слишком состоятельным жителям комфорт, возможность заниматься предпринимательством и многое другое.

При этом я не удержался от того, чтобы разъяснить некоторые нюансы политического устройства, включая совершенно бесстыдную коррупцию и непотизм, именуемый в нашем богоспасаемом отечестве кумовством.

— Для чего вы все это мне рассказываете, дядя? — спросил однажды внимательно выслушавший меня Николай.

— Для того, дорогой мой Никса, чтобы когда тебе начнут рассказывать, как у нас все плохо, а здесь хорошо, ты понимал, что реальность далеко не так однозначна. И что свобода без дисциплины и должного контроля со стороны власти может превратиться черт знает во что.

— А дисциплина и контроль без свободы?

— Это еще хуже, мой мальчик. Твой дед пытался сделать что-то такое с Россией и не преуспел. Страна не может быть казармой, а люди солдатами, но при всем при этом упаси Бог превратить ее в один большой рынок. Между этими крайностями нужна золотая середина…

— И как же ее достичь?

— Хороший вопрос, на который у меня, к сожалению, нет простого ответа. Нужно много работать, не боясь ошибиться, а когда ошибки все же случатся, исправлять их. При этом быть милостивым к слабым и строгим к сильным. Можно быть снисходительным к мелким прегрешениям, но никогда, слышишь меня, никогда не прощать большие. Ну и, конечно, собрать вокруг себя команду единомышленников. Людей, которым сможешь доверять.

— Таких, как вы?

— Вроде того, с той лишь поправкой, что я серьезно старше тебя, и когда ты начнешь царствовать, из меня уже песок посыплется. Так что ищи молодых и целеустремленных. Тех, у кого горят глаза, а сердца еще не остыли…

— Дядя Костя, — внезапно перешел на «ты» цесаревич. — Мне многие говорят, что представителю высшей власти следует проявлять милосердие и снисходительность… а ты часто бываешь милостивым?

— Н-да. Уел… Нет, я не могу себе этого позволить. Ну так ведь я и не царь.

— А…

— Остановись, Коля. Я знаю, что ты хочешь спросить, но этот вопрос уже сам по себе государственная измена… Впрочем, я тебе отвечу. Нет. Что бы обо мне ни болтали придворные сплетники, я никогда не хотел и не хочу высшей власти!!!