— Уже хорошо. А то у нас полтора переводчика на всю эскадру. Без Кольцова иной раз как без рук.

— И еще один кореец, знающий и китайский, и японский, а теперь есть надежда, что скоро выучится и русскому.

— Кто таков?

— Чосонский офицер по имени Мин Донг Ук. Попал в плен в Крапкотчине и послан в качестве парламентера к своему командованию. С успехом выполнил поручение, но потом узнал, что его собираются казнить за мнимую измену, и почел за благо сменить сторону.

— Любопытный персонаж. И как он тебе?

— Не глуп. Сметлив. Собственно говоря, это он привел к нам христиан, здраво рассудив, что мы их не бросим.

— Уж не шпион ли?

— Черт его знает. Впрочем, не думаю.

— Ладно, пусть у Беклемишева голова болит.

В тот же день, буквально парой часов позднее, на рейд вошло еще одно судно — колесный пароходо-корвет «Америка» с почтой из Николаевска. Признаться, его появление стало для меня неожиданностью. Губернатор Муравьев, очевидно пораженный масштабом происходящего, не слишком рвался упражняться в эпистолярном жанре, явно ожидая, чем все закончится. То же касалось и Управляющего РАК Воеводского.

Однако на сей раз в столицу только что присоединённого края прибыл ни много ни мало, а самый настоящий фельдъегерь в каске, темно-зеленом полукафтане с серебряным аксельбантом на груди и черной кожаной сумкой на боку.

— Поручик фон Виммер, — представился он. — Прибыл с именным поручением его императорского величества!

— Вольно, поручик. Долго добирался?

— Небыстро, — с явным прибалтийским акцентом ответил фельдъегерь. — Ехал без ночевок и отдыха 35 дней. [1]

— Однако…

— Зимой на санях было бы быстрее, — извиняющимся тоном добавил поручик, после чего вновь обрел непрошибаемо официальный вид. — Изволите принять почту прямо сейчас?

— Давай, — кивнул я, удивившись большому количеству пакетов.

Впрочем, большинство из них были отчетами по Морскому ведомству, а также учрежденным мною коммерческим предприятиям от банков до железных дорог и прибыли, что называется, с оказией. Главными же были два послания. От государя императора Александра II и нашего младшего братца генерал фельдцейхмейстера Михаила Николаевича.

Первым, разумеется, было прочитано послание царя. В нем Сашка витиевато и велеречиво благодарил меня за труды по управлению отдаленными окраинами нашей огромной империи, выражал удовольствие предпринятыми усилиями и заверял в неизменном своем расположении. В принципе, для любого другого подобное письмо само по себе являлось немалой наградой и признанием заслуг. Однако я как бы и без того удостоен всех высших наград нашего богоспасаемого отечества и ждал от августейшего брата вовсе не официальной отписки с перечислением заслуг.

— Ты что-нибудь понимаешь? — вопросительно посмотрел я на тихонько вошедшую в салон Стасю.

— Там нет личного письма?

— Вроде бы нет.

— Дурной знак. Александр прежде всегда сам писал тебе, а теперь доверил это писарю…

— Думаешь, я в опале?

— Нет, но почему бы тебе не прочесть послание другого брата?

Второе письмо расставило все по своим местам. Брат писал, что Государь очень увлекся идеей самолично расширить границы России, стяжав славу великого полководца и присоединителя земель, избрав точкой приложения усилий Среднюю Азию. А именно Хиву, Коканд и Бухару.

Мгновенно уловивший, откуда дует ветер, военный министр генерал Сухозанет тут же отреагировал, отправляя мои запросы под сукно, а на недоуменные вопросы Мишки отвечая, мол, делаю все, что в моих силах, но ни лишних людей, ни уж тем более денег у него нет.

Более того, министр иностранных дел князь Горчаков на всех заседаниях кабинета и Государственного совета неизменно выражает недовольство моим самоуправством, утверждая, что это вмешательство скоро возбудит против нас все великие державы и непременно приведёт к политической изоляции. Война с Цинским Китаем и конфликт с Японией по его словам чистое безумие, которое не принесет отечеству никаких выгод, но при этом спровоцирует Великобританию на ответные действия. И что самое печальное, многие влиятельные политики не просто разделяли это мнение, но всячески поддерживали мнение князя.

— Вот же старый хрыч! — выругался я, чувствуя, как меня охватывает отчаяние. — Бушприт бы ему в прямую кишку, да с поворотом через…

— Не ругайся, пожалуйста, — попросила Стася. — Этим делу не поможешь…

— Ты не понимаешь! Мне сейчас вообще ничего не поможет. Если я не получу войск в ближайшие полгода, вся кампания следующего пойдет псу под хвост! А значит, никакую Маньчжурию мы не присоединим, а возможно, что потеряем и Цусиму с островом Русский. И тогда…

­– Этого никак нельзя допустить.

— Проклятье! — зарычал я, не зная как утолить охватившее меня бешенство, но жена вновь удержала меня.

— Я же просила! В конце концов, у нас с тобой скоро будет малыш, и я не хочу, чтобы он наслушался подобных слов еще до рождения!

— Ладно. Не буду больше. Прости…

— Твои враги все точно рассчитали. Ты сейчас далеко и не можешь вмешаться… То есть, они так думают!

— О чем ты?

— Ты должен отправиться в Петербург.

— Что⁈ Послушай, скоро начнется зима, а это не самое лучшее время для путешествий по морю. Особенно для дамы в твоем положении. К тому же путь займет не менее трех месяцев, а значит, я все равно опоздаю.

— А кто говорит о морском путешествии, да еще и со мной?

— Прости, но я тебя не понимаю.

— Фельдъегерь добрался до нас почти за месяц. Но по его словам, по зимнику было бы быстрее. Зима почти наступила…

— Ты сейчас серьезно?

— Более чем когда-либо!

— Но я не могу тебя покинуть. По крайней мере, до родов…

— Я тебя умоляю, тысячи женщин по всему миру рожают в эту минуту, прекрасно обходясь без твоего присутствия. У меня есть наш пароход, доктор, прислуга. Габриэль, наконец. Я справлюсь.

— Ты… ты… ты необыкновенная женщина!

[1] Жители европейской части России поражались быстрой езде сибиряков. Так, расстояние в 1500 вёрст между Томском и Тюменью Н. М. Чукмалдин преодолевал за 5,5 суток, а путь в 1707 вёрст из Томска в Ирбит А. А. Ауэрбах проделал за 5 суток при средней скорости 20 вёрст в час (цитируется по статье: В. А. Морев. Почтовая техника и особенности перевозки почты и товаров в Сибири в XIX — начале XX веков)

Начало зимы 1857 года выдалось снежным. Начавшиеся еще в конце ноября снегопады укутали северную столицу огромной империи своим покрывалом, принеся множество забот простым обывателям и в особенности дворникам, иной раз целый день махавшим лопатами в попытке убрать заполонившие дворы и тротуары сугробы, которые на следующий день вырастали вновь, и все возвращалось на круги своя.

Пройдет еще совсем немного времени, суровый Рождественский пост с его декабрьскими вьюгами и морозами морозами закончится, и улицы заполнят сани с праздной и жадной до развлечений публикой. Откроются театры и рестораны, в парках появятся катки и горки, а в столице начнется сезон балов, на котором будут блистать первые красавицы страны. Ну а пока этого не случилось, главным событием оставалось открытие Государственного совета.

По заведенному еще при Александре Благословенном обычаю, заседания сего почтенного органа проводились при закрытых дверях и без доступа посторонних. В особенности это касалось журналистов, слишком уж распоясавшихся в последнее время с прямого попустительства великого князя Константина. Впрочем, генерал-адмирала в столице теперь не было, и заседания госсовета вел его младший брат Михаил Николаевич.

Несмотря на то, что представителей прессы не пускали дальше передней, все были прекрасно осведомлены о теме предстоящего заседания. Главным пунктом повестки дня стоял Дальний Восток и организованное там год назад наместничество. Количество произошедших там за этот год событий с трудом поддавалось не только учету, но даже и осмыслению. Имея под рукой всего несколько кораблей и горстку преданных людей, ставший наместником Константин Николаевич с легкостью развязывал войны и захватывал обширные территории. Одних это пугало, у других вызывало зависть, третьи….