— Не верите в прогресс?

— Отчего же, верю. Не менее чем в единого отца вседержителя и прочая, и прочая. Вот только, как сказано в писании — «Вера без дел мертва»! [1] Так и тут, дорогой мой Иван Алексеевич. Чтобы построить на земле если не царство божие, то хотя бы разумно устроенное общество, надобно долго и тяжело трудиться. А наши либералы ждут, что по объявлении всеобщей свободы все тут же устроится само собой. Волшебная рука рынка, мать его…

— Как вы сказали, «волшебная рука»? Никогда не слышал…

— Твое счастье.

— Константин Николаевич, а вам никогда не приходило в голову, что если бы вы родились первым…

— Брось эти разговоры, Иван. Уж больно дурно они пахнут. Нет, видит Бог, я не желаю престола и, если уж на то пошло, не думаю, что справился бы лучше, чем мой августейший брат. Для управления такой обширной страной как Россия нужна не только сила, но и дипломатичность, умение договариваться, а я, знаешь ли, привык рубить с плеча. И вместо всеобщего блага может получиться черт знает что…

— Бог с ним, с всеобщим благом. Что теперь делать будем? Здесь и сейчас…

— В общем или в частностях?

— И так и так.

— Пока проведем разведку и определимся с местом будущей базы. Потом под шумок ее заберем и будем ждать, пока союзники дожмут Пекин, попутно занимаясь захватом земли. Чтобы, когда пришло время заключать мир, мы стали посредниками и получили львиную долю преференций, затратив при этом наименьшее количество усилий.

— Отличный план.

[1] Послание Апостола Иакова глава II.

Друзья, не забываем добавлять книгу в библиотеку и ставить сердечки))) это отлично мотивирует авторов

Как и следовало ожидать, наше появление рядом с будущим Порт-Артуром вызвало пристальное внимание китайских властей. Что, в общем, неудивительно, ведь идет война с европейцами, а для жителей Поднебесной разница между нами и теми же англичанами крайне невелика. В конце концов, британцы хотят навязать им неравноправные торговые договоры, а мы под шумок захватываем их земли. То, что эти земли не то что не возделываются, но даже не контролируются, в данном случае не имеет ни малейшего значения. Ведь Китай — самая великая держава под вечным небом, а все европейцы не более, чем «заморские дьяволы», укравшие у Срединной империи ее достижения.

Поэтому стоило нам бросить якорь в бухте Талиенвань, как к нам направилось нарядное суденышко под флагом династии Цин. Прибывший на нем чиновник в расшитом золотом халате, маньчжурской шапочке с загнутыми вверх конусовидными полями и бубенчиком и с безобразно длинными ногтями на безымянном и мизинце левой руки, разумеется, не знал ни единого слова на русском, английском, либо каком-нибудь ином европейском языке. Зато вел себя, как будто и я, и мои корабли являлись его личной собственностью, лишь по какому-то не вполне понятному недоразумению позволившие себе неслыханную дерзость.

К счастью, у нас на борту нашелся человек, сносно владевший мандаринским диалектом, сумевший объясниться с представителем власти, оказавшимся, к слову, всего лишь «ниру-эдзэном» [1] или по-нашему волостным чиновником, начальником над несколькими близлежащими поселениями в Квантуне.

— Господин Чжао говорит, — быстро переводил наш «драгоман» — молодой юнкер по имени Семен Кольцов, отец которого служил приказчиком у купца, издавна торгующего в Кяхте, — что мы дерзнули приблизиться к земле, принадлежащей великому богдыхану, и должны немедленно уйти, уплатив прежде все положенные сборы и предоставив приличествующие его высокому сану подарки.

— А лицо у господина Чжао не треснет? — усмехнулся я. — Ты, кстати, объяснил ему, с кем он разговаривает?

— Не верит, ваше императорское высочество! — пожал плечами Семен. — Я, будьте покойны, все подробно ему, аспиду, обсказал, а он только рожу кривит. Дескать, не могет такого быть, чтобы царский брат в эдакие гребеня забрался…

На палубе повисло неловкое молчание. С одной стороны, я пока не собирался ссориться с здешними китайскими властями, с другой спускать подобное неуважение чревато потерей лица…

Ситуацию спас стоявший за спиной чиновника морской пехотинец. Услышав слова переводчика и видя реакцию на моем лице, он, недолго думая, отпустил гордому сыну китайского народа леща, от которого тот рухнул передо мной плашмя, потеряв свою шапочку, а заодно и косу.

— Как стоишь перед его императорским высочеством! — рявкнул матрос.

Сопровождавшие «ниру-эдзена» подчиненные пробовали было возмутится, но при виде решительных лиц моих телохранителей и положившего ладонь на рукоять револьвера Воробьева предпочли промолчать. Зато самого чиновника как будто подменили. Почувствовав, что церемониться с ним тут никто не собирается, оказавшийся совершенно лысым китаец принялся с угодливым видом кланяться, что-то при этом бормоча.

— Чего это он? — поинтересовался я у Кольцова.

— Пардону просит у вашего императорского высочества, — усмехнулся юнкер. — Дескать никак не ожидал увидеть столь высокую особу в эдаком захолустье и потому обращается с нижайшей мольбой сильно его не наказывать.

— А зачем ему фальшивая коса?

— Известное дело зачем. Маньчжурская коса означает, что носящий ее покорен Цинской династии и не замышляет ничего худого. Лишиться ее большой позор, и даже может быть поводом для казни.

— Вот значит, как… Ладно, Семен, переведи ему следующее: правительство Российской империи в моем лице осведомлено об идущей между вами и Англо-Французской коалицией войне и крайне обеспокоено ходом событий. Относясь с полным сочувствием к китайской стороне, мы тем не менее желали бы сохранить нейтралитет и не допустить распространение конфликта на прилегающие к нашим границам территории. В следствии чего, для обеспечения своих законных интересов и защиты мирных жителей, а также недопущения захвата Квантуна вашими противникам, мы сочли за благо временно, я подчеркиваю, именно временно занять его нашими войсками и подготовить к обороне.

— Что значит «временно»? — вычленил из моих слов главное чиновник.

— Это значит, что, когда закончится война и китайское правительство сможет обеспечить безопасность данной территории, мы либо уйдем в другое место, любо останемся, заключив с богдыханом соответствующее соглашение. Так что пусть передаст своему начальству… кстати, кому он подчиняется?

— Шэнзинскому цзяньюаню, Константин Николаевич, это вроде нашего генерал-губернатора.

— Вот уже название, прости Господи, язык сломаешь… Так вот, пусть передаст этому самому «цзяньюаню» или как там его, что если китайская сторона проявит разумную сдержанность, то дело обойдется не только без крови, но и принесет китайской стороне немалую пользу. Поскольку в этом случае я не только не допущу сюда ваших противников, но и готов выступить в качестве посредника при заключении мирного договора. А мое слово, по счастью, имеет кое-какой вес в Европе.

— А если…? — повис в воздухе так и не высказанный «ниру-эдзеном» вопрос.

— А если ваш «юань» не проявит должного благоразумия, число врагов его отечества только увеличится, а мы все нам потребное заберем силой, но уже не уйдем. Так понятно?

Судя по выражению лица господина Чжао, он все понял и сейчас лихорадочно обдумывал, как выкрутиться из столь щекотливой ситуации. За неимением сколько-нибудь значимого гарнизона сопротивляться он не мог. В связи с чем ему оставалось только уступить, попытавшись свалить вину на кого-нибудь другого. А сейчас…

— Господин Чжао просит дозволения забрать свою шапочку и косу, — перевел мне Кольцов, после чего добавил, — без них ему и впрямь нельзя появляться.

— Пусть забирает, — отмахнулся я, после чего с интересом посмотрел на «отличившегося» морпеха.